– Ты, кажется, всё вылила, – он проводит рукой по её животу, собирая сок. – Сладкая. Даже слишком сладкая.

– А ты… ты не кончил? – шепчет она.

– Нет. Я хочу, чтобы ты посмотрела, как я делаю это сам. Перевернись и смотри на меня.

Он уже берёт себя в руку и начинает дрочить прямо над её животом. Его член – теперь уже полностью медвежий, огромный, с набухшей тёмно-розовой головкой и толстым стволом, у основания покрытый густой жёсткой шерстью, которая щекочет её кожу живота, – пульсирует у него в кулаке, и Жанна смотрит на это заворожённо, не в силах отвести взгляд. Она видит, как его рука двигается быстро, ритмично, как головка наливается кровью, становится багровой, и как из узкой щели на кончике вытекает прозрачная, липкая капля, повисает на секунду и падает ей на кожу.

Потап рычит низко, протяжно, его жёлтые глаза горят, когда он кончает – обильно, жёсткими толчками, заливая её живот белыми, густыми струями. Сперма попадает на ложбинку между грудей, на сосок, на рёбра, стекает вниз по бокам, собираясь в лужицы на кушетке, и Жанна чувствует, как кожу покалывает и жжёт от этого липкого дождя. Потап не останавливается, продолжает дрочить, выжимая из себя последние капли, и только когда член начинает опадать, убирает руку и облизывает пальцы, смакуя свой собственный вкус, смешанный с её соком, который до сих пор остался на его ладони.

Жанна лежит неподвижно, тяжело дыша, чувствуя, как сперма стекает по её груди и животу, и ей кажется, что это никогда не кончится, что она сейчас растворится в этой горячей, липкой тяжести. Но Потап наклоняется и медленно, с нарочитой неторопливостью, проводит языком по её груди – сначала вокруг соска, собирая капли спермы, смешивая их со своей слюной, потом втягивает сосок в рот и вылизывает его круговыми движениями, нежно, почти ласково, в отличие от всего, что было до этого. Жанна стонет, выгибается, и в тот же момент его рука скользит вниз, пальцы находят клитор, набухший, твёрдый, пульсирующий, и он надавливает на него подушечкой указательного пальца – не теребит, не трёт, а просто давит, накрывая ладонью весь лобок и создавая глубокое, пульсирующее давление, которое разливается по всему низу живота.

– Вот так, – он проводит языком по соску, собирая свою сперму, и надавливает пальцем на клитор. – Теперь ты моя на сегодня. Вся в моём вкусе.

– Я не могу больше… – она стонет через последний, тихий оргазм.

Она не может кончить в четвёртый раз – сил нет, мышцы отказываются сокращаться, но тело реагирует само: из нее вытекает последняя, скупая струйка сока, и Жанна издаёт тихий, почти беззвучный вздох, закрывает глаза и чувствует, как короткая, слабая судорога проходит по бёдрам и затихает, оставляя после себя только пустоту и усталость. Потап убирает руку, поднимается, застёгивает ширинку, и его шерсть медленно исчезает, глаза становятся серыми. Он не смотрит на неё, не говорит ни слова, просто выходит в коридор, оставляя дверь открытой, и Жанна остаётся лежать на кушетке, залитая его спермой, с дрожащими коленями и мутным взглядом, пока Зина из соседнего кабинета не заглядывает проверить, почему не закрыта дверь, и не ахает, увидев этот разгром.

Зина не подходит к нему, не приносит кофе, не трогает за плечо, даже не смотрит в его сторону. Она сидит на посту, злая, обиженная, с красными глазами, и коллеги шёпотом спрашивают, что случилось, но она отмахивается и делает вид, что заполняет журналы. Потап чувствует её взгляд – тяжёлый, прожигающий, – но не обращает внимания. В конце концов, он ей ничего не должен. Он решает забыть и об Алисе. Навсегда. Стереть её из памяти, как стирают с доски ненужные формулы. Она ушла – и хватит. У него есть работа, есть бабы, есть его берлога, где никто не требует любви и не смотрит с упрёком. Он снова начинает трахать Жанну – жёстко, с полной самоотдачей, так, что она после сквирта теряет сознание и потом отходит с полчаса. Он трахает Катюху – ту самую, кругленькую, вышедшую из декрета, – и она скулит и благодарит, а он смотрит в потолок и думает о своём.

Но Зина не унимается. На четвёртый день она ловит его в коридоре, когда он выходит из операционной, и, не стесняясь медсестёр, преграждает путь.

– Илья Потапович, – говорит она громко, чтобы все слышали. – Мы с вами не закончили.

Потап усмехается, снимает перчатки и бросает их в утилизатор.

– Что значит «не закончили»? – спрашивает он, не глядя на неё. – Ты получила, что хотела. Или нет?

– Я получила унижение, – Зина шагает ближе, и её голос дрожит. – Ты меня выгнал, даже не кончив. Ты сказал, что я пахну иначе. А я пахну так же, как и всегда. Просто ты сравниваешь меня с ней.

Потап медленно поворачивается, и Зина видит его глаза – холодные, серые, без намёка на жёлтый огонь. Он не злится, не рычит, он смотрит на неё как на пустое место.

– Чего ты хочешь? – спрашивает он устало.

– Компенсации, – выпаливает Зина. – Ты меня опозорил. Перед интерном, перед всем отделением. Я требую, чтобы ты купил мне шубу.

Потап усмехается – не зло, а скорее обречённо. Ему всё равно. Абсолютно всё равно на эту бабу, на её претензии, на её шубу. И если нужно откупиться от Зины, он откупится. Он устал, вымотался, и внутри только пустота, которую он затыкает работой и сексом, но она всё равно просачивается, как вода сквозь дуршлаг.

– Хорошо, – говорит он. – Завтра после смены поедем. Выбирай любую.

Зина не верит своим ушам. Она ожидает отказа, грубости, даже удара, но не этого – спокойного, равнодушного согласия. Она теряется, приоткрывает рот, кивает и быстро уходит, пока он не передумал.

На следующий день, после работы, Потап ждёт её у выхода. Он в чёрной куртке, джинсах, с видом человека, который едет на казнь. Зина выходит нарядная – в коротком пальто, на высоких каблуках, с идеальным макияжем, будто собралась на премьеру в театр. Она садится в его джип, устраивается на пассажирском сиденье и включает музыку – какую-то попсу, от которой у Потапа занывают зубы. Он молча выруливает на проспект и едет в сторону торгового центра, где, как он выясняет через интернет, пока ждёт, есть хороший меховой салон.

В салоне их встречает молодой продавец – парень лет двадцати пяти, с бородкой эспаньолкой, в дорогом костюме и с бейджиком «Консультант». Он окидывает взглядом Потапа – его куртку, его плечи, его хищную посадку головы – и сразу понимает, кто здесь главный и кто будет платить.

– Добрый вечер, – говорит парень с отрепетированной улыбкой. – Что вас интересует? Норка, песец, соболь, чернобурка?

– Обслужи даму, – отвечает Потап, махнув рукой в сторону Зины. – Сделай так, чтобы мне не пришлось везти её в другой магазин.

– Бюджет? – вежливо уточняет продавец, поглядывая на Зину, которая уже начинает ходить между вешалками, трогая мех.

– Цена не важна, – говорит Потап. – Пусть выбирает, что хочет.

Он отходит к дивану у входа, садится, закидывает ногу на ногу и уставляется в телефон. Зина примеряет одну шубу за другой – длинную норку, короткую песцовую, серебристую лису, – вертится перед зеркалом, поправляет воротник, спрашивает у продавца, идёт ли ей цвет. Потап смотрит на неё и вдруг ловит себя на мысли, что ни разу за десять лет не покупал шубу Алисе. Ни разу. Она никогда не просила, никогда не намекала, носила старое пальто, которое перешила из маминого, и грелась в нём, даже когда трещали морозы. Он мог позволить себе любую шубу, любую цену, но ему даже в голову не приходило, что она мёрзнет. Она не жаловалась. Он усмехается своей мысли – какая ирония: он покупает шубу бабе, которая требует компенсации за унижение, а той, кого он действительно потерял, не купил ничего.

Зина наконец выбирает. Это шуба из чернобурой лисицы – длинная, пушистая, с серебристым отливом, воротник из хвостов, рукава три четверти. Она подходит к Потапу, встаёт перед ним, вертится, и мех шуршит, как живой.

– Ну как тебе? – спрашивает она, и в её голосе слышится торжество.