Он наклоняется и берёт её сосок в рот – сначала левый, потом правый, облизывая круговыми движениями, прикусывая, оттягивая, заставляя её выгибаться и вцепляться пальцами в его плечи. Его язык работает медленно, чувственно, выписывая круги вокруг сосков, и Жанна тает, её дыхание становится чаще, а пальцы сами собой скользят по его груди, нащупывая пуговицы рубашки. Он не даёт ей расстегнуть их – перехватывает её запястья и заводит за спину, прижимая к себе так, что её груди упираются в его грудь.

– Не торопись, – рычит он и отстраняется, подталкивая её на кушетку, стоящую у стены.

Жанна ложится на спину, раскидывает ноги, и Потап садится рядом и начинает гладить её бедро – медленно, от колена до паха, и обратно, каждый раз сокращая расстояние, но не касаясь самого чувствительного места. Его пальцы скользят по её коже, оставляя горячие дорожки, и Жанна выгибается, пытается направить его руку туда, где всё пульсирует и ноет, но он убирает ладонь и усмехается.

– Что, хочешь?

– Да, – шепчет она. – Пожалуйста…

– Проси громче.

– Пожалуйста, Потап, – кричит она, и он наконец проводит пальцами по её промежности – один раз, легонько, просто касаясь влажных складок, и от этого прикосновения её подбрасывает на кушетке, как от удара током.

Он ложится на спину, притягивает её за бёдра к себе и говорит: «Садись на меня. Сверху». Жанна седлает его, опираясь на колени, и он смотрит на неё снизу вверх – на дрожащие бёдра, на мокрую промежность, которая нависает прямо над его ртом. Он берёт её за ягодицы, притягивает ближе, отодвигает пальцами влажные складки и начинает ласкать языком – но не клитор, как она ожидала, а всё вокруг, обводя каждую складочку, каждый миллиметр, не касаясь самого главного. Жанна стонет, пытается опуститься ниже, насадиться на его язык, но он держит её за бёдра и не даёт.

– Терпи, – рычит он, и в его голосе уже прорезается звериное рычание.

Она не видит его лица – только чувствует его язык, который становится шире, длиннее. Потап выпускает медвежью сущность медленно, постепенно: сначала шерсть проступает на груди, на руках, и его язык, огромный, шершавый, как у настоящего зверя, высовывается изо рта. Его глаза уже не серые, а жёлтые, горят в полумраке процедурной.

Он отодвигает стринги и вводит язык в неё – глубоко, на всю длину, и Жанна вскрикивает, потому что этот язык достаёт до того самого плотного бугорка внутри, о который разбиваются все её оргазмы, и начинает трахать её языком – ритмично, жёстко, входя и выходя, входя и выходя, и от каждого движения её клитор пульсирует, а внутренние мышцы сжимаются.

– Ох… Потап… – шепчет она, теряя способность говорить связно.

– Ты чувствуешь, какой у меня язык? – рычит он снизу. – Больше, чем обычно?

– Да… – выдыхает она. – Что с тобой?

– Голодный, – отвечает он и вводит язык глубоко. – Не кормили сегодня.

Она тянется к его ширинке дрожащими пальцами, расстёгивает пуговицы, и член вываливается из трусов – огромный, налитый кровью, уже не человеческий, но ещё и не медвежий. Жанна берёт его в руку, чувствует, как пульсирует под её пальцами, как горячая, почти обжигающая кожа скользит под ладонью. Она облизывает головку губами – она едва помещается в её рту, такой он широкий, – и водит языком по кругу. Потап рычит, и от этого рычания его язык внутри неё вибрирует, принося новую волну удовольствия.

– Глубже, – командует он, и Жанна опускается ниже, беря его член в рот на половину, но дальше не лезет, потому что он упирается в нёбо. Она водит по стволу рукой, нащупывает у основания дорожку шерсти, которая становится всё гуще.

Потап чувствует, как её мышцы сжимают его язык, и рычит довольно, продолжая двигаться, пока её судороги не затихают. Потап снимает её с себя, сажает на кушетку и стягивает с неё стринги – они уже насквозь мокрые, липкие, с них капает на пол, когда он бросает их в угол.

– На четвереньки, – рычит он и сам становится на колени у неё за спиной.

Жанна послушно встаёт на четвереньки, выгибает спину, отставляя таз, и Потап смотрит на её промежность – красную, распухшую. Сок течёт по внутренней стороне бёдер, собираясь каплями на коленях. Он пристраивает свой член у входа, проводит головкой по влажным складкам, гладит им клитор, дразня, надавливая, отводя в сторону, и не входит. Жанна скулит, пытается податься назад, но он держит её за бёдра, и она не может двинуться с места.

– Потап, пожалуйста, – просит она, и в её голосе слышны слёзы. – Войди.

– Сама, – отвечает он, и она начинает медленно насаживаться на его член, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как он растягивает её, заполняет, становится частью её. Он помогает ей, гладя клитор пальцами – круговыми движениями, в ритме её толчков, и когда она полностью принимает его, до самого основания, он наклоняется, кусает её за плечо и шепчет: «Умница».

Жанна кончает второй раз – без движений, просто от того, что он внутри, и его пальцы на клиторе делают своё дело, и её влагалище пульсирует, сжимает его член, и ей кажется, что она сейчас умрёт от этого удовольствия.

Потап не даёт ей остановиться – он начинает двигаться сам, жёстко, глубоко, вбиваясь в неё с такой силой, что кушетка скрипит и сдвигается к стене. Каждый его толчок приходится ровно в ту точку, которую его язык нащупал раньше, и теперь его член – огромный, твёрдый, пульсирующий – бьёт прямо в неё, заставляя Жанну вскрикивать и хвататься за края кушетки, потому что её тело уже не слушается, его просто носит по волнам удовольствия, которые накатывают одна за другой.

Он входит резко, до упора, и на секунду замирает внутри, давая ей почувствовать, как он заполняет её всю, а потом выходит почти полностью и снова вколачивается, и от этого движения её внутренние мышцы сжимаются, пытаясь удержать его, не отпустить, и это сжатие вызывает у него низкий, довольный рык.

– Ты кончаешь? – рычит он, ускоряясь. – Я чувствую, как сжимаешься.

– Да… – кричит она, сжимая край кушетки. – Ещё… сильнее…

– Попроси.

– Сильнее, Потап! Убей меня своей елдой!

Потап наклоняется, кусает её за ключицу, и от этой смеси боли и удовольствия Жанна кончает в третий раз, но не резко, а волной, которая нарастает, нарастает, нарастает и накрывает её с головой, заставляя выгнуться дугой и замереть на несколько секунд, не дыша, не двигаясь, только чувствуя, как по телу разливается горячая, сладкая истома, текучая, как мёд.

Её сок выплёскивается на его член, на её бёдра, на кушетку, и она дышит, открыв рот, не в силах даже застонать. Ее грудь вздымается и опускается, вздымается и опускается, и с каждым выдохом она чувствует, как внутри неё пульсирует его член, который даже не думает останавливаться. Потап смотрит на неё сверху вниз, и внутри него разгорается удовлетворение хищника, который завалил добычу и теперь добивает её своим ритмом. Он продолжает двигаться, теперь уже не так жёстко, а плавно, глубоко, входя и выходя с размеренностью прибоя, и Жанна чувствует, как её тело медленно приходит в себя, как мышцы расслабляются, как дыхание выравнивается, и только пульсирующая пустота внутри, которую он снова и снова заполняет, напоминает ей о том, что она ещё жива.

Одной рукой Потап берет ее грудь, второй опускается вниз и начинает теребить её клитор – жёстко, быстро, в одном ритме. Потап хватает её за волосы, запрокидывая голову так, что она смотрит в потолок и не видит его лица – его жёлтых глаз, его оскала, его шерсти, которая уже покрыла всё тело. Жанна чувствует, как внутри нарастает что-то невероятное, что-то, что вот-вот разорвёт её изнутри, и она пытается предупредить его, крикнуть, но не успевает – её накрывает сквирт, горячий, обильный, который выплёскивается из неё прямо на кушетку.

Потап смотрит, как она бьётся в конвульсиях, и продолжает двигаться, пока её последняя судорога не затихает.

Потап выходит из неё резко, одним движением, и Жанна чувствует, как внутри становится пусто и холодно, как из неё вытекают остатки сока.