Алиса не говорит, что боится. Не говорит, что внутри неё каждую ночь всё переворачивается от мысли, что она одна, что денег в обрез, а сама она будет ютиться у мамы, в двухкомнатной хрущёвке, где на кухне не развернуться, а в ванной капает кран. По утрам ей кажется, что она справится, что ребёнок – это лучшее, что с ней случилось, а вечером она лежит и смотрит в потолок, и внутри всё сжимается от мысли, что она никогда не сможет дать сыну того, что он заслуживает, что он будет расти без отца и ненавидеть её за это. Она молчит, потому что мама и так знает. Мама проходила через это – одна, без денег, с ребенком на руках, и Алиса помнит, как она плакала по ночам, прижимая подушку к лицу, чтобы дочь не слышала.
– Спасибо, мам, – говорит Алиса, и кладёт трубку, потому что иначе расплачется прямо здесь, в лифте, перед чужими людьми.
Ребёнок, упакованный в конверт, спит, и она несёт его осторожно, боясь разбудить, боясь, что он заплачет, и все увидят, какая она неумелая, какая неопытная, как дрожат её руки, когда она поправляет одеяло. Поезд стоит у платформы, старый, зелёный, с выцветшими шторами и запахом угля. Алиса заходит в купе, раскладывает вещи, достаёт из сумки пелёнки, памперсы, бутылочку со смесью – ей кажется, что она собрала всё, но внутри всё равно колотится страх, что она что-то забыла, что-то важное, без чего ребёнок не сможет прожить и часа.
Поезд трогается, и Алиса смотрит в окно, где медленно уплывают перрон, вокзал, город, в котором она прожила больше десяти лет, встретила Потапа, полюбила его, родила от него сына и потеряла всё, что имела. Она смотрит и чувствует, как внутри неё поднимается странное, щемящее чувство – не грусть, не облегчение, а что-то среднее, похожее на прощание с собой прошлой, с той Алисой, которая терпела, молчала, ждала, надеялась. Та Алиса остаётся здесь, на питерских мостах, в его кабинете, в его постели, в его дурацких шутках. А новая Алиса – уставшая, похудевшая, с тёмными кругами под глазами, – едет к маме, в маленькую комнату с обоями в цветочек, чтобы начать всё сначала.
Ребёнок просыпается, начинает кряхтеть, и Алиса кормит его из бутылочки, гладит по голове, и внутри неё разливается странное спокойствие. Она думает о том, как вчера Потап пришёл извиняться, и её сердце сжимается. Она почти повелась, когда он стоял на пороге с этими дурацкими пирожками, огромный, растерянный, с глазами, которые блестели не то от слёз, не то от радости. Она почти сказала: «Останься. Помоги. Не бросай нас». Но потом она вспомнила, как он ляпнул: «А уверена, что мой?» – и внутри всё застыло. Она вспомнила, как уходила от него беременная, как собирала вещи, как выкидывала его подарки, а он даже не позвонил. Не искал. Не пришёл. И теперь, когда она родила, когда её ребёнок запах медвежьим детёнышем, когда его инстинкты проснулись, он приполз с пирожками, которые она не ест, и думает, что этого достаточно.
– Нет, Потап, – шепчет она, глядя на сына. – Недостаточно.
Ребёнок смотрит на неё мутными глазами, потом закрывает их и снова засыпает, причмокивая во сне. Алиса поправляет одеяло и садится на нижнюю полку, обхватив колени руками. Поезд качает, и это убаюкивает, отвлекает от мыслей, которые лезут в голову, как тараканы – грязные, цепкие, от которых не избавиться.
Она вспоминает тот момент, когда Потап стоял в дверях палаты, и её сердце забилось так, что она испугалась, что датчики покажут тахикардию. Она сначала не поверила своим глазам – он здесь, пришёл, спустя девять месяцев, когда она уже перестала ждать. Она смотрела на него, на его запавшие щёки, на его тёмные круги под глазами, и внутри неё всё оборвалось – от жалости, от любви, от ненависти. Она хотела броситься к нему, ударить, обнять, закричать, – всё одновременно, и эти чувства смешались в один тугой комок, который застрял в горле. Но потом он сказал: «Я хочу извиниться», – и она увидела корзину с пирожками, и что-то щёлкнуло. Он даже не спросил, как она себя чувствует. Не спросил, как прошли роды. Не спросил, как назвали ребёнка. Он пришёл со своим извинением, со своими подарками, со своей уверенностью, что одного его присутствия достаточно, чтобы всё исправить.
Алиса закрывает глаза и чувствует, как по щекам текут слёзы. Она не вытирает их, потому что в купе никого нет, и никто не видит её слабости. Она плачет о том, что могло бы быть, если бы он позвонил, если бы приехал раньше, если бы не бросил её одну в тот день, когда она сказала ему о беременности. Она плачет о том, что её сын никогда не будет просыпаться в доме, где пахнет мамой и папой, что он будет видеть отца раз в месяц, если повезёт, и что она сама будет ненавидеть Потапа за это, даже если он будет пытаться наладить контакт.
– Ты мог бы быть другим, – шепчет она в пустоту. – Ты мог бы попытаться.
Но он не пытался. Он не пытался девять месяцев, а теперь, когда инстинкты проснулись, когда запах детёныша ударил в голову, он пришёл. Не потому, что любит её. А потому, что зверь внутри требует забрать своё. И это самое обидное – осознавать, что для него она всё ещё не человек, не женщина, которую можно потерять, а просто вместилище для его потомства, которое он теперь хочет забрать, потому что так надо.
Алиса открывает глаза, смотрит на спящего сына и чувствует, как внутри неё поднимается что-то новое – не обида, не злость, а холодная, твёрдая решимость. Она не отдаст ему ребёнка. Не позволит ему разрушить ту маленькую жизнь, которую она построила без него. Она будет защищать сына от его отца, если понадобится, – даже если для этого придётся уехать ещё дальше, сменить фамилию, скрываться. Она не позволит ему вырастить из мальчика такого же циничного, грубого, неспособного любить.
Поезд останавливается на какой-то станции, и в купе заходит женщина с девочкой лет пяти. Девочка смотрит на люльку, шепчет: «Мама, смотри, маленький», – и женщина улыбается Алисе. Алиса улыбается в ответ, и на секунду ей кажется, что всё будет хорошо. Что она справится. Что её сын вырастет счастливым, даже без отца. Она гладит его по голове, чувствует мягкий пушок под пальцами и шепчет: «Мы справимся, малыш. Обязательно справимся». Поезд снова трогается, и Алиса смотрит в окно, где мелькают поля, леса, маленькие деревни с покосившимися домами, и ей кажется, что вся её жизнь теперь – это дорога, бесконечная, без остановок, без права на ошибку. Она не знает, что ждёт её впереди, но знает, что назад дороги нет. И это главное.
Алиса провожает взглядом пролетающие за окном поля и леса, чувствует, как вагон покачивает на стыках рельсов, и внутри неё медленно утихает буря, сменяясь странной, опустошающей тишиной. Она смотрит на сына – он спит, приоткрыв рот, и его маленькие пальцы сжимают край пелёнки, будто он уже знает, что нужно держаться за то, что есть, не отпускать. Она гладит его по щеке и думает о том, что когда они приедут, она начнёт новую жизнь – без Потапа, без его дурацких шуток, без его запаха, который до сих пор стоит в её носу, как наваждение. Она забудет. Обязательно забудет. Со временем.
В её сумке, в боковом кармане, лежит телефон, который она выключила перед посадкой, чтобы не отвлекаться. И теперь, когда поезд набирает скорость, она вдруг чувствует непреодолимое желание включить его – проверить, не писал ли он. Она знает, что глупо, что он не напишет, но пальцы сами тянутся к молнии, расстёгивают карман, достают тёмный экран. Она включает телефон, ждёт, пока загрузится сеть, и видит уведомление – одно-единственное, на голосовой почте. Номер незнакомый, но она узнаёт его сразу – это Потап, у него было два номера, личный и рабочий, и она заблокировала оба, но голосовую почту не блокируют. Он звонил сегодня утром, в семь тридцать, через час после того, как она уехала с медсестрой на лифте, а он, наверное, всё ещё спал в машине на парковке.
Алиса смотрит на экран, и её сердце колотится где-то в горле. Она хочет удалить сообщение, не слушая. Хочет сделать вид, что ничего не было. Но палец уже нажимает на кнопку прослушивания, и она прижимает телефон к уху, затаив дыхание.
