Даже если я готов простить его, это не отменяет те годы, что он был вдали от дома. Те годы, что он мог бы поддержать меня, как отец сына, но он строил личную жизнь, держал на руках другого ребенка.

Я помню тот день, когда он ушел. Это было так внезапно, как гроза в ясный день. Мог ли я тогда подумать, что вот сегодня я сын двух счастливых родителей, а завтра — несчастливого одного. Конечно, нет. Вряд ли хоть один ребенок готов к тому, что его предадут, оставят и уйдут. И я не был готов. Я пришел со школы, и увидел на пороге отцовский чемодан. А из кухни доносились голоса, и я слышал, как плачет мама, как ругается отец. А потом он вышел в прихожую, потрепал меня по голове, что-то сказал мне и ушел.

Я долго ждал его назад. Думал, что мама шутит, что он ушел навсегда. Каждый день я вслушивался в звуки с коридора в то время, когда отец обычно приходил с работы. Но он не приходил. А когда пришел ко мне, мама его выгнала, и я только мельком увидел его.

Мы были дружны с отцом, и я не верил, что он так легко бросил меня. Но мама каждый день убеждала меня в обратном, и я смирился. Сначала перестал ждать, потом отвечать на звонки. Резко он стал чужим для меня.

И вот, спустя четыре года, отец снова хочет подружиться со мной. Но не понимаю — готов ли к этому, зная, как отнесется мама. Она будет против, и, помимо тайных встреч с друзьями, мне придется ещё и тайно встречаться с отцом.

Не думаю, что у меня получится убедить маму простить его хотя бы для того, чтобы я мог быть рядом с ним. Она настолько сильно настроена против отца, что если в фильме есть герой с именем Сергей, сразу выключает его.

В голове такая куча, что я не замечаю, как дохожу дома. На улице уже темнеет, и я ещё несколько минут стою под светом фонарей. Делаю глубокий вдох, и поднимаюсь в квартиру. Открываю дверь, захожу в прихожую, и мама сразу появляется рядом со мной. Смотрит на пакет в моих руках и молчит.

— Егор, что происходит? — тихо говорит мама. — Ты ведешь двойную жизнь? Зачем тебе эти вещи?

Я смотрю на её заплаканное лицо, и мне жаль эту женщину. Она не понимает, что делает, но остановиться уже не может. Отец прав — по-другому мама не может.

— Да, — честно говорю я. — Я веду двойную жизнь.

— Но зачем? — удивляется она и идет за мной в комнату. — Егор, давай поговорим!

Я достаю вещи и демонстративно раскладываю их в шкафу. Потом поворачиваюсь к ней.

— Я продолжаю делать то, что хочешь ты. Хорошо учусь, поступаю в медицинский, ношу идиотскую одежду в школу. А ты не трогаешь мои вещи и не мешаешь вечерами мне быть тем, кем я хочу быть.

— Но…

— Если ты снова выбросишь мои вещи или будешь мешать, я уйду жить к отцу, — говорю я.

— Что это значит? — тихо спрашивает мама.

— Это значит ультиматум, договор, шантаж. Хочешь, чтобы я продолжал быть твоей комнатной собачкой? Окей, но ты не трогаешь то, что делает меня тем, кем я хочу быть.

— Егор, я не узнаю тебя, — качает головой мама.

— Разве? Я все тот же лузер, которого ты воспитала. Я все тот же неудачник, изгой. Вот он, перед тобой. В твоей рубашке, в брюках. Сейчас я сяду за уроки, завтра исправлю двойки. Ты будешь довольна, мам.

— Я не воспитывала тебя неудачником… — говорит она, и голос ее дрожит.

— Но у тебя это получилось. Мы договорились? Примерный сын в обмен на шмотки?

— Егор…

— Да или нет? — настаиваю я.

— Да, хорошо. Я не трону твои вещи, — говорит мама куда-то в пол.

Услышав то, что хотел, я отворачиваюсь от неё. Отец хотел, чтобы я нашел решение, и я его нашел. Конечно, он наверняка имела другое в виду, но мне этого достаточно. Достаточно иметь возможность видеться с друзьями, даже если для этого я буду вечным лузером в настоящей жизни. Я не знаю, возможно ли убедить мать по-другому, а не шантажом, но ничего другого на ум не приходит.

Глава № 17 Вика

Возвращаюсь домой, цепляю в прихожей Боню, и закрываюсь у себя в комнате. Падаю лицом в подушку и готова разрыдаться от того, какая я дура. Веду две жизни, и в обеих ничего не получается. Артем не оставит меня, а если узнает про встречи с другим парнем, это будет катастрофа…. Да плевать.

Поднимаюсь с подушки, беру телефон и захожу в наш чат. Джони написал, что тоже не придет — интересно, из-за меня или какие-то дела? Быстро печатаю, что завтра приду.

Приду, даже если Артем будет стоять у меня под дверью в квартиру. Завтра суббота, и это радует — не придется смотреть на него в школе. А вот на тренировку схожу, физическая нагрузка поможет мне немного отвлечься и ускорить время до встречи.

Притягиваю Боню к себе и крепко обнимаю под её ворчание. Надеюсь, он придет. Я очень хочу, чтобы пришел. Закрываю глаза и улыбаюсь, вспоминая нашу последнюю встречу, его нежный взгляд, теплые руки. Не думать об этом просто невозможно, не волноваться — тоже.

Утром, едва открыв глаза, я сразу хватаю телефон и открываю группу. Быстро читаю сообщение Джони о том, что вечером он придет, и подскакиваю с кровати. С хорошим настроением умываюсь и бегу завтракать.

На кухне сидит мама и смотрит какие-то видео в телефоне под чай с бутербродами. Целую её в щеку, наливаю себе чай и сажусь рядом. Мама откладывает телефон и внимательно смотрит на меня, на мою эйфорию.

— В чем причина такого хорошего настроения? — спрашивает мама.

— Да ни в чем, — отвечаю я и утаскиваю её бутерброд с тарелки. — Тренировка сегодня, вечером гулять пойду.

— С Артемом? — задает мама логичный вопрос.

— Нет, — отвечаю я. — С девчонками.

Мама бесшумно отпивает чай и ставит стакан на стол.

— К тебе подруга приходит? — спрашивает она.

— Нет, — удивляюсь я. — С чего ты взяла?

— Соседка видела, как из квартиры выходит девочка… бомжеватого вида, — хмыкает мама.

Я резко давлюсь чаем и кашляю так, что приходится встать и выпить воду.

— Почему бомжеватого-то? — почти с обидой говорю я.

— Это теть Наташа так сказала, — поясняет мама. — Сказала, чтобы мы были аккуратнее, вдруг у твоей подруги вши.

Я закрываю лицо руками и смеюсь. Нет, у меня начинается истерика со слезами, кашлем через першение в горле и всхлипами. Мама терпеливо ждет, пока я успокоюсь и возьму себя в руки.

— Нет у неё вшей, — через смех говорю я. — Это моя одноклассница, она просто… живет небогато.

— Что же ты вещами с подругой не поделишься? — вполне серьезно спрашивает мама. — У тебя шкаф ломится, половину не носишь, отдала бы однокласснице.

А я ее почти не слушаю, напряженно сдерживая смех.

— Хорошо, мам, — выдавливаю я из себя. — Обязательно так и сделаю.

Мама не понимает причину моего веселья, но не задает лишних вопросов. А я ухожу из кухни, чтобы она не подумала, что я сошла с ума. Хотя, кажется, это уже начинается.

На тренировке я не могу сконцентрироваться. Если во время разминки и растяжки ещё понимаю, что делаю, то дальше происходит какая-то ерунда. Я здесь, а мыслями уже в парке. Постоянно смотрю на часы, и пытаюсь ускорить медленную стрелку.

Тренер видит мою несобранность, делает замечания, и на несколько минут я снова в строю. Но потом мои мысли опять улетают, и я улетаю тоже. Падаю на спину во время элементарного упражнения, отбив воздух из легких. Беру себя в руки и продолжаю.

Уже через полчаса я вся мокрая от напряжения и внутренней борьбы. Заставляю мысли остановиться, но волнение снова и снова охватывает меня, скручивает все внутри в тугой узел. Тренер делает очередное замечание и почти удаляет зала.

Я ухожу в туалет, умываюсь холодной водой, мою руки по плечи, грудь, заставляя себя замерзнуть. Это охлаждает меня в прямом и переносном смысле, и я возвращаюсь в зал. До конца тренировки концентрируюсь на работе мышц, на ощущениях в теле.

Заминка становится долгожданным событием. Делаю упражнения уже на автомате, потом бегу в душ, переодеваюсь и, в предвкушении встречи, почти вприпрыжку ухожу из спортивного зала. Вылетаю на улицу, с силой открывая дверь, и тут же останавливаюсь. На улице стоит Игорь. И точно ждет меня.