— Леди или тебе настоящей? — улыбается он.

— Обеим, — отвечаю я.

— Ты же сама сегодня говорила Белле, что себя настоящих мы должны оставлять за воротами. Так вот позволь Леди не смущаться от заботы.

— А кто заботится из вас двоих? — спрашиваю я.

— Оба, — кивает Джони и смотрит на меня.

— Я думала, крутые парни думают только о себе, — тихо говорю.

Прижимаюсь щекой к его груди, ощущая тепло его тела. Кажется, он слегка вздрогнул, может это была я. Но сейчас это неважно. Мне тепло, хорошо и спокойно.

— Любой парень должен быть мужчиной, в первую очередь, — говорит Джони. — А мужчина никогда не оставит девушку в беде. Только не каждому мужчине девушка разрешит заботиться о себе. Крутому — да, лузеру — нет. В этом разница.

— А если девушка сама лузер?

— Девушка априори не может быть лузером. Ей можно быть слабой, беззащитной, молчаливой, умной. В каждом этом качестве есть свои прелести. Парню таким быть нельзя. А если девушку обижают и называют лузером, значит, рядом с ней нет ни одного крутого парня.

— Но бывают страшненькие девочки, которые и становятся изгоями, — делаю очередную попытку я.

— Не бывает, — улыбается Джони. — Каждая девочка по-своему красива.

— Ну вот я, например, — говорю я и смотрю на него.

Он снова кидает на меня взгляд и улыбается.

— Не говори глупости. В твоих глазах утонуть можно. А твои нарисованные прыщи делают тебя забавной, но не страшной.

Глаза распахиваются от удивления, а щеки снова наливаются краской. Лучшего комплимента я никогда не слышала.

— Ты все это видишь и не говоришь ребятам? — сомневаюсь я. — Крутой парень бы посмеялся.

— А зачем? Ну нравится тебе прятаться за маской дурнушки, ради бога. Только у тебя это не очень-то и получается. Но я не скажу ребятам, что у тебя и очки не твои, и прыщи, и даже волосы взлохмачены специально. Таковы правила.

Мы подходим ко входу в парк, и Джони аккуратно ставит меня на ноги.

— Давай я тебе такси вызову, — говорит он. — Пешком нельзя.

Мне остается только кивнуть и наблюдать, как он копается в телефоне. Сосредоточенный, серьезный. Свет от экрана падает ему на лицо, и я не могу не смотреть.

— Готово. Водителю сама скажешь, куда ехать, — говорит он и убирает телефон.

— Спасибо, — тихо отвечаю я.

— Завтра придешь?

— Да… Но не уверена… Как пальцы будут, — нерешительно говорю я.

— Напишешь в группе?

Я киваю, и сжимаю себя руками. Тело пробирает дрожь от холода и чего-то ещё, но я пытаюсь бороться с этим. Нет, нельзя, я должна остановиться. Но я уже столько всего позволила себе сегодня, что моя совесть никогда не оставит меня в покое.

— Обними меня, — неожиданно для себя говорю я.

— Что? — с удивлением спрашивает он.

А я не могу повторить, я и так сказала лишнего. Дура. Вот же дура. Опускаю голову и закрываю глаза от стыда, от самой себя, от Вики, которая пытается вырваться наружу.

И тут его руки мягко ложатся мне на спину, нос утыкается в его плечо. От контраста уличного холода и тепла его тела я вздрагиваю, и тело покрывается мурашками. Меня трясет от холода, от близости, от шока и всего, чего только можно.

Джони убирает руки, быстро скидывает куртку, накидывает на меня и снова прижимает к себе. Крепко, но не болезненно, а так, чтобы отдать мне свое тепло. И я чувствую это приятное, обволакивающее тепло, от которого уже не чувствую собственных ног.

Мы молча стоим в заброшенном парке, между нами ни сантиметра свободного места. Но есть толстая невидимая стена в виде наших реальных жизней. Он не знает, кто я, я не знаю — кто он. И все, что я испытываю здесь и сейчас, мне нужно оставить на этом месте. Но я знаю, что это невозможно. Вика тихо плачет внутри, понимая, что продолжения этого нет и не будет. Что впервые в жизни она поняла, что такое настоящая забота и нежность, но вынуждена бежать туда, где всего этого не будет.

Но в этой тишине, в этом тепле, рождается что-то новое. Пугающее, запретное, разрывающее изнутри. И, наверное, мне нужно оставить это, пока не стало поздно. Начать с простого — оторваться и пойти к машине, которая уже светит фарами.

— Мне пора, — тихо говорю я, отхожу на шаг и отдаю Джони куртку.

Он провожает меня до машины, закрывает дверь и остается смотреть, как я уезжаю.

Глава № 11 Егор

Под гул собственных мыслей иду домой, но совсем не хочется. Мне хорошо и плохо одновременно. Хорошо от того, что, кажется, я понравился девчонке, которая нравится мне, но плохо от того, что ей нравится Джони, а не я. Крутые парни всем нравятся. А такие лузеры, как Егор, так и остаются в тени.

Настоящий я никогда не смог бы прикоснуться к девушке без разрешения. Да и с разрешением не смог бы, подумав, что надо мной хотят посмеяться. Как это делают все одноклассники, когда им что-то нужно от меня.

Возвращаюсь домой в обратном порядке: прогулка до магазина, смена одежды в туалетной кабинке. Приглаживаю волосы и вот, я снова я.

Домой захожу под пристальный материнский взгляд. Она смотрит на пакет, но я молча ухожу в свою комнату, прикрываю дверь и прячу вещи. Слушаю шаги, убеждаясь, что мама не идет ко мне. Ложусь на кровать, закидываю руки за голову и смотрю в дальний угол напротив себя.

— Эх, Гоша, — тихо говорю. — Я сегодня такой девчонке о тебе рассказал. Жаль, ты никогда ее не увидишь, но она бы тебе понравилась.

Гоша, как обычно, молчит. И правильно делает — если мама его заметит, прихлопнет и глазом не моргнет, что это мой единственный друг.

— Она чудесная, — ещё тише говорю я и улыбаюсь. — И я обнимал её. Пусть не совсем я, но руки-то мои.

Ладони до сих пор хранят тепло этой хрупкой, тоненькой девочки. И я с трудом верю, что это действительно произошло со мной.

Кажется, я не спал всю ночь. Мысли перепутались со снами, и я то проваливался, то выныривал и снова думал, вспоминал. В школу иду абсолютно несобранным, я вроде здесь и не здесь одновременно. Не замечаю, как прохожу мимо одноклассников на крыльце, как поднимаюсь в кабинет.

Сажусь на подоконник и смотрю в окно, а не в телефон. Даже не замечаю, как ко мне подходят девчонки.

— Егор, — щебечет Катя, и я перевожу на неё взгляд. — Я русский не смогла сделать. Поможешь? Пожалуйста!

А я смотрю на неё — красивая она все-таки, но глупая. Молча достаю тетрадь и протягиваю ей. Все, как всегда. Катя быстро списывает и возвращает тетрадь.

— Спасибо, ты всегда выручаешь, — говорит она.

Я не отвечаю, но позволяю себе чуть дольше задержать взгляд на ней. Без эмоций на лице, без смущения. И она отворачивается первая, отходит со своей подругой в сторону к стене и украдкой поглядывает на меня. Да плевать. Шесть уроков, и я снова смогу стать тем, кто может без стыда уделять знаки внимания девушкам.

Сегодня сосредоточиться на уроках сложнее, чем когда-либо. Сижу на уроке русского языка, и не слушаю учителя. Я весь в своих мыслях, я весь в том парке. Абсолютно не могу взять себя в руки. Учитель задает выполнить проверочную работу, но передо мной не слова, а какая-то ерунда. Пишу на автомате, даже не понимая, что.

После звонка ухожу из класса первым, и так каждую перемену. Не понимаю своего состояния. Это вроде эйфория от чувств, и одновременно спор с самим собой. Я знаю, что это не правильно, что я не должен ничего испытывать к человеку, который за маской, как и я. Мы все равно разойдемся каждый своей дорогой, и я никогда не смогу признаться, кто я на самом деле.

Мне нужно либо заткнуть то, что так активно кричит во мне, либо дать шанс Джони выбраться наружу, в мою настоящую жизнь. Второе вряд ли возможно, пока я учусь здесь, где меня привыкли видеть лузером. И пока мама контролирует всю мою жизнь. А к тому времени, когда это закончится, будет уже поздно.

Да и вряд ли я смогу быть таким же смелым в реальной жизни. Одно дело, когда тебя не знают люди, и в случае позора ты можешь просто не прийти на следующую встречу. Другое дело, когда ты позоришься на глазах у тех, с кем тебе ещё предстоит общаться и контактировать.