Шаклуниха вздохнула, приподняла безвольное тело, подложив под спину тюфяк, и стала разматывать тряпки.

Лучше бы он не видел своих ног… Ступни по форме напоминали подушки, а кожа… кожа посерела, была вся покрыта волдырями и кровавыми язвами, местами её не оказалось вовсе, местами она слезала грязными мёртвыми ошмётками.

От этого зрелища Алексей надолго впал в прострацию, лежал, глядя в стену, не шевелясь и ни о чём не думая, чтобы не сойти с ума. Есть и пить он не мог… Некоторое время старуха его не трогала, но, когда голодовка перевалила за вторые сутки, устроила выволочку:

— Пошто Бога гневишь?! Заживают твои ноги. Видал бы ты, что там вперве было. Думала, антонов огонь[1] начнётся. Верно, крепко молится за тебя кто-то. Два раза смерть мимо прошла и не задела. Тебе бы тоже днями молиться да ангелу-хранителю благодарствие возносить, а ты в уныние впал, неблагодарный мальчишка!

Но Алексей не мог молиться. Он вообще ничего не мог… Кому он такой нужен, нищий, бездомный, безногий? Разве может он этаким камнем повиснуть на шее у Лизы и Филиппа — самых близких своих людей? Они не оставят, но ему-то каково? Может, жаль, что проклятые сани уберегли его от волков? Лучше было умереть, чем остаться жить беспомощным калекой…

Впрочем… впрочем, есть же выход! Перстень! Алексей поднёс к глазам ладонь — кольца на пальце не оказалось… Завозился, пытаясь ощупать своё ложе, он точно помнил, что перстень был на руке несколько дней назад.

— Не егози! — сурово прикрикнула старуха. — Наперст твой я прибрала. От греха. То око дьяволово, не надо, чтобы оно тебе нынче в душу смотрело.

У Алексея не осталось сил даже возмутиться. Он уткнулся лицом в пахнувшую зверем шкуру и беззвучно заплакал.

[1] гангрена

Боли в спине прошли примерно через месяц, а вот ноги заживали медленно. Алексей больше не смотрел на них — берег душевные силы. Зато теперь он их чувствовал, да так, что лучше бы уж не чувствовал и дальше — началась мучительная, изматывающая боль, не отпускавшая ни на минуту. Старуха сказала, что это добрый признак.

Душа тоже не спешила выздоравливать, но на удивление боль помогала — не давала погружаться ещё глубже в пучину отчаяния. Или просто погружаться дальше уж было некуда?

Но едва он смог садиться, старуха пристроила к делу: то заставляла перетирать какие-то порошки, то вымешивать густую, похожую на дёготь, мазь, то полировать тряпицей странные металлические инструменты. Удивительно, но занятия эти действовали на Алексея благотворно.

Однажды, когда он уже мог сидеть, в избушку зашёл незнакомец. В лохматой медвежьей шубе, едва не саженного роста он и впрямь напоминал косолапого. Увидев Алексея, старательно растиравшего в ступке какие-то сухие травы, радостно улыбнулся, сверкнув ровными белыми зубами:

— Здорово, крестник! Рад видеть тебя в здравой памяти!

Алексей смотрел с удивлением. Незнакомец присел на сундук, сразу заняв собой всё имевшееся пространство, и осторожно, точно Алексей был стеклянный, похлопал его по плечу. От улыбки возле глаз собрались морщинки.

— Ты-то меня не видал, конечно. Сомлевший был… Это я тебя в лесу сыскал. Давай знакомиться. Алексей Розум. — Он протянул руку, Алексей пожал её.

— Алексей Ладыженский. Спасибо вам.

Розум дёрнул широким плечом:

— Давай на ты. Я мужик простой, не люблю политесов. Заходил пару раз, да ты всё не в себе был. Рад, что поправляешься. Что ж вас в этакую непогодь понесло?

— Торопился я очень. — Алексей вздохнул, вспомнив погибшего ямщика. — Да и метель началась как-то враз.

— Куда ехал-то?

— В Гатчино.

— Эк вас занесло! Гатчино вовсе в другой стороне.

Алексей встрепенулся.

— Послушай, раз это ты меня нашёл… Бумаги при мне важные были. Не видал?

Розум пожал плечами.

— Не знаю. Не до того было. Мы когда тебя сыскали, ты уж богу душу отдавать наладился. Я тебя в охапку, да в баню — отогревать. Не помню бумаг. Что за бумаги-то?

Алексей замялся.

— Важные бумаги. Депеша срочная…

Розум взглянул внимательно, широкая улыбка сошла с лица.

— А скажи-ка, хлопец, отчего это, когда в бане тебя па́рили, волосы твои из чёрных сивыми сделались да усы отвалились? Да шрам на щеке отмылся? Что за превращения этакие волшебные с тобой приключились?

Алексей опустил глаза. Помолчал. Собеседник не торопил, но тёмные глаза смотрели внимательно. И Алексей решился. В конце концов, что ему терять-то? Всё, что мог, уж потерял…

— В розыске я, — тихо пояснил он, — Тайная меня ищет…

И коротко поведал все свои злоключения, начиная от дуэли с бароном Роппом и заканчивая нападением волков по пути в Гатчино.

Алексей Григорьевич долго молчал, обдумывая услышанное, потом вздохнул:

— Ох, парень, экую ты кашу заварил… А с французом связался зря. Лесток — дрянь-человечишко.

— Ты что, знаешь его?

— А то как же! — Розум усмехнулся. — Лизаньке моей всё голову мутит.

Алексей вскинул удивлённый взгляд. И тот покивал, отвечая на невысказанный вопрос:

— Ну да… Это вам она — Её Высочество Елизавета Петровна, дочь царская. А мне — Лизанька, кохана моя. Любушка…

В голосе его прозвучала нежность, а по губам скользнула ласковая улыбка.

Алексей потрясённо молчал.

— Маркиз тот, Шетардий, давно уж в Петербурге, ещё в декабре пожаловал. Въезжал, будто кесарь римский: кареты, мебеля, шелка-бархаты… Винища цельный обоз… Так что опоздал ты с бумагами своими. — Он взглянул на понурившегося Алексея, похлопал по плечу. — Да не грусти, пустое это… Скажи лучше, я когда к тебе заходил, покуда ты в беспамятстве лежал, бредил ты… Всё Лизу поминал. Невеста?

— Невеста.

— Надо же, как сложилось-то, — Розум улыбнулся, сверкнув ровными зубами, возле глаз вновь проступили морщинки, — ты Алексей, и я Алексей. У тебя невеста Лиза, и у меня Лиза. Не невеста, правда, — грустно добавил он. — Разве дозволят ей за меня замуж пойти. А для меня всё едино…

— Помоги мне! — Алексей подался вперёд. — Выясни про письмо. Найти его нужно беспременно. И с Елизаветой Петровной поговори. Надо, чтобы она с маркизом встретилась.

— Про письмо поспрошаю, — ответил Алексей Григорьевич вставая. — А в остальном я тебе не пособник.

— Почему? Ты не хочешь, чтобы она стала императрицей?

— Не хочу.

— Но почему?!

— Коли ваш прожект не сладится, её в монастырь упекут, если не хуже. А коли сладится — тоже счастья мало… Нелегок он, царский-то венец…

Розум вздохнул.

— Эх, кабы волюшка моя — уехать бы в Москву. В Покровское. Тихо, покойно, зимой на санях кататься, летом хороводы с девками водить. И пропади он пропадом, Петербург этот…

— Говорю же тебе: постричь её собираются, как только принцесса Анна наследника родит.

Собеседник помрачнел.

— Доля горькая… На кой она им сдалась, что в покое никак не оставят?.. Не нужно Лизаньке моей короны, не хочет она царствовать. Может, не тронут? — с надеждой добавил он. — Ну кому она опасна? Смех один. Голубица…

Новый знакомец ушёл. Но с того дня стал частенько заглядывать к Алексею. На зиму Елизавета Петровна переехала на мызу Сарское, доставшуюся ей от матери. Ко двору её не звали — словно забыли, и она проводила дни, нарядившись в русский сарафан с кокошником, на Святки гадала, каталась на санях да пасьянсы раскладывала. Весь её двор, разумеется, был при ней.

Удивительно, но простой днепровский казак вызывал у Алексея симпатию. Разумовский, или Розум, как он именовал сам себя по старинке, был добрым и, несмотря на простоту, цельным и глубоким человеком. Всей душой любил свою цесаревну и не задумываясь готов был отдать за неё жизнь.

Однако сколько ни уговаривал его Алексей поддержать устремления Лестока, как ни убеждал поговорить с Елизаветой Петровной, заканчивались такие разговоры одинаково. Розум хмурился и, ответив: «В том я тебе не сподручник», уходил.

Письмо к Шетарди так и не нашлось, и это очень тревожило Алексея. Если бумаги попали не в те руки, они могли натворить немало бед.