Тормасова поднялась. Чувствуя, как бледнеет, Владимир вскочил следом:

— Сударыня, умоляю вас, не поступайте с ней так сурово! Продайте Соню мне.

— Простите, граф, не хочу потворствовать распутству. Девка отправится ходить за скотиной, а чтоб грех прикрыть, я её замуж отдам.

— Прошу вас! Не губите Соню!

— Вы так радеете за счастье кучера? — Графиня усмехнулась холодной змеиной усмешкой.

— Нет! — Голос внезапно осип. — Я слукавил перед вами. Соня носит моего ребёнка. Пожалуйста, продайте её мне! Я заплачу любые деньги…

— Вот как… — протянула Тормасова.

— Да. Я прошу вас! Умоляю! Отдайте мне Соню.

— И что же потом? — Графиня смотрела странным задумчивым взглядом. — Она родит ребёнка, станет жить у вас на положении метрессы, виц-госпожи[3]. Потом вы женитесь и каково ей будет вместе с вами и вашей избранницей? Вы о том подумали? Вы сломаете ей жизнь… Вернее, уже сломали.

— Я дам ей вольную и женюсь на ней! Я люблю её! — крикнул он.

Графиня рассмеялась сухо и неприятно, будто закаркала:

— Вы бредите, милый мальчик! После этакой эскапады вас на порог не пустят ни в одном приличном доме. Батюшка ваш, — губы Евдокии Фёдоровны скривились в жёсткой, неприятной улыбке, — скончается от удара. А сами вы через месяц пожалеете о своём ребячестве.

Она отвернулась к окну и чуть слышно заговорила, словно бы сама с собой, не слушая его — Владимир ещё пытался убеждать и умолять:

— Сколько же лет я мечтала об этом и как могла бы поквитаться… А он даже не узнает, что я избавила его от гибели и позора… Какая насмешка фатума!

Графиня повернулась к Владимиру и, глядя в глаза, ровно произнесла:

— Я не продам вам Соню. — Она говорила очень твёрдо, и сразу стало понятно, что уговаривать и умолять бесполезно. — В память о единственном близком человеке я не могу позволить вам погубить себя.

И, оставив его оцепенело стоять посреди кабинета, Евдокия Фёдоровна вышла из комнаты.

[3] Виц-госпожа — любовница из крепостных служанок.

Владимир был раздавлен. Кое-как он добрался до Ожогина, рухнул на диван в кабинете и провалялся там до заката. Он не представлял, как будет говорить Соне, что не в состоянии выполнить своё обещание.

В усадьбу Тормасовых приехал уже поздним вечером. Подождав с четверть часа — идти в дом не хотелось, — но так и не дождавшись, слез-таки с коня, привязал его возле заднего крыльца и вошёл в дом.

На кухне возилась Манефа — ставила тесто для утренних пирогов, пахло жареным луком. Сони видно не было.

— Здравствуй, Манефа, — проговорил он, и баба, испуганно охнув, обернулась на голос. — Где Соня?

Кухарка вдруг опустилась на лавку, поставив квашню с опарой, что держала в руках, прямо на пол.

— Нету Сони, — пробормотала она, пугливо тараща на него глаза.

— Как нет?! — Владимир бросился к женщине и схватил за плечи. — Где она?!

Кухарка опустила голову, ничего не отвечая.

— Где? Манефа, пожалуйста, скажи мне! — Он присел у её ног и заглянул в лицо.

— Барыня приказала её увезти куда-то, — прошептала кухарка. — А назавтра их с Парфеном повенчать должны…

— Куда увезли Соню?! — крикнул Владимир и встряхнул Манефу за плечи.

— Не знаю я, барин! Вот те крест святой, не ведаю! — Она вдруг облокотилась на стол и заплакала.

— Где венчать станут?! Когда?! — Он всё тряс и тряс её за плечо.

— Завтра. В Сольцеве, верно. Ближняя церква там. Дворовые все там венчаются. Эх, барин… Сгубили вы девку…

Не слушая больше причитаний, Владимир выскочил вон.

Закрутившись с делами, Соня за весь день ни разу не вспомнила про обещание графа выкупить её у барыни, да и, если сказать начистоту, не придала этим словам особого значения. Поэтому, когда под вечер графиня вызвала её к себе, Соня даже и не помышляла ни о чём таком.

Она вбежала в кабинет. Хозяйка стояла у окна, задумчиво глядя на заснеженный сад.

— Чего изволите, барыня?

Графиня обернулась, и от её взгляда Соня поёжилась, в спине похолодело. Евдокия Фёдоровна медленно приблизилась к столу и тяжело опустилась в кресло.

— Здесь был нынче граф Вяземский. — Голос звучал ровно, но Соню отчего-то продрал мороз. — Просил продать тебя, говорил, что брюхата от него. Сие правда?

Чувствуя, как лёд из позвоночника распространяется по всему телу, Соня чуть слышно прошептала:

— Да, барыня…

— Сама отдалась или, может, он тебя силой взял?

— Сама, барыня…

— Дурное семя! — Графиня будто выплюнула слова ей в лицо. — А я-то всё думала, как могли мои дочери, воспитанные в набожности и строгости, этакое грехотворство учинить? А это, стало быть, ты их блудить выучила!

— Барыня, я не…

— Молчи, сквернавка! Высечь бы тебя, гулящую, да на скотный двор… Чтоб прочим неповадно было… Да боюсь, ребёнка скинешь. Давно в тягости?

— Четвёртый месяц. — Соня опустила голову, голос не слушался, и вместо слов получалось невнятное лепетание.

— Значит, так. Блудодейка в доме мне ни к чему. Завтра обвенчаю тебя с Парфеном, он давно на тебя засматривается. Дитя, как родишь, заберу. Теперь собирайся, поедешь в деревню, до завтра там побудешь, я тебя видеть боле не желаю.

Графиня вышла, а через десять минут за Соней явились два мужика и отвезли в незнакомый дом на краю деревни, где заперли в тёплом хлеву вместе со скотиной. Убежать из скотника было невозможно — в крошечные, затянутые пузырём окошечки, расположенные под низким потолком, она не смогла бы и голову просунуть.

В хлеву было парно, пахло навозом и тёплым животным духом. До утра Соня пролежала на охапке соломы и проплакала.

Конечно, она не была столь наивной, чтобы мечтать о венце с графом. Больше того, понимала, что реши он и впрямь на ней жениться, никому этот брак счастья бы не принёс. Соня никогда бы на такое не пошла. Она мечтала просто быть с ним рядом, даже когда граф охладеет к ней и женится — рано или поздно это должно случиться, — лишь бы находиться возле него.

Утром, ещё затемно, пришли две бабы и отвели в баню. В бане наскоро помыли, обрядили в новую рубаху и сарафан. Косу распустили и переплели на две, повязали чистый платок. Надели тёплую душегрею и сверху замотали пуховой шалью.

Соня безучастно, точно кукла, выполняла всё, что от неё требовали: садилась, вставала, протягивала руки, наклоняла голову. Бабы были молчаливы, лишь помянули, что «барыня ей убор и приданое справила».

Едва на востоке зардело, прибыл мужик на санях, бабы усадили её на подводу, и все вместе отправились лесом в Сольцево.

Соня сидела не шевелясь, всё так же бездумно и безучастно, лишь слёзы сами собой все текли и текли по щекам.

На заутреню народу пришло мало, день был будний. Всё так же, будто в тумане Соня отстояла службу. Народ разошёлся, остались лишь бабы, приехавшие с ней, мужик, что их вёз, да Парфён. Он стоял в стороне, Соня чувствовала взгляд его блестевших будто в лихорадке глаз.

Из бокового притвора выглянул батюшка, кивнул — сейчас начнём.

Парфён подошёл, взял за руку, шепнул тихо:

— Почто маешься? Я ж не обижу тебя… Не бойся.

Она ничего не ответила, даже не взглянула. Всё тело — и ноги, и руки будто налились свинцом. Рука Парфёна казалась горячей или это её ладони совсем застыли?

Вышел священник, торопливой скороговоркой забормотал молитвы. Соня не слушала. Слёзы текли. Сколько же их внутри, что никак не кончатся? Может, она вся обратится в поток слёз, как Снегурочка из сказки, что растаяла от любви? Хорошо бы…

Точно сквозь сон донеслись слова венчального обряда:

— Имаши ли, Парфен, произволение благое и непринужденное взяти в жены сию Софью, ею же пред собою зде видеши?

— Имам, честный отче. — Ответ Парфёна прозвучал сипло, словно у того перехватило горло.

— Не обещался ли иной невесте?

— Не обещался, честный отче.

— Имаши ли, Софья, произволение благое и непринужденное взяти в мужья сего Парфена, его же пред собою зде видеши?