— Зачем? Его же арестовали… — Князь ещё раз перечёл бумагу.

— Ну, во-первых, когда я в бюро шарил, ещё неясно было, чем закончится демарш Миниха. Да и что, собственно, он затеял — тоже. Я лишь смутно догадывался, о чём вся эта канитель. Кроме того, охрана герцога, вместо того чтобы примкнуть к фельдмаршалу, могла тревогу поднять, и переворот бы провалился. А во-вторых, неизвестно, как те, кто будет нынче у власти, распорядились бы сим документом, попади он им в руки.

— И что ты намерен с этим делать? — Филипп осторожно, точно боясь испачкаться, положил бумагу на стол.

— У тебя есть место, куда можно было бы это спрятать? — спросил Алексей тихо.

— Есть. Как раз на днях я решил перебрать книги в батюшкиной библиотеке и совершенно случайно отыскал очень хитро сделанный тайник.

— Можешь схоронить покуда у себя?

— Могу, конечно. Только зачем? Сожги его, да и дело с концом…

— Не знаю почему, должно быть, это глупо, но считаю, что сжечь его может только сама цесаревна.

— Тогда отчего бы тебе не отдать эту бумагу ей? Ты же бываешь у неё в доме…

— Кабы я был теперь в Петербурге, именно так бы и поступил. Собственно, я и собирался в тот же день сходить в Смольный дворец и отдать бумагу. Но тут нас отправили на площадь, присягать, а потом объявили выходной, я бросился сюда и обо всём позабыл. Боюсь держать указ при себе, понимаешь? А вдруг по дороге в Петербург со мной что-то случится и он попадёт в чужие руки? После того, что приключилось зимой, я теперь постоянно об этом думаю… Раз так необдумчиво притащил его сюда, пусть уж покуда полежит в надёжном месте, где точно никто не сможет воспользоваться им в дурных целях.

— Хорошо. — Князь пожал плечами. — Раз ты полагаешь, что этак лучше, завтра вместе отвезём его в батюшкин тайник.

[2] Служащие Измайловского гвардейского полка, созданного Анной Иоанновной в противовес «старым» гвардейский полкам — Семёновскому и Преображенскому. В основном полк состоял из иностранцев.

[3] Российский государственный деятель, дипломат, попавший в опалу в результате интриг Бирона и казнённый в 1740 году.

Двух дней на то, чтобы собраться и приготовить всё к переезду, не хватило. Лиза и в особенности Элен развернули действия, схожие по масштабам с подготовкой к военной кампании, и обоз получился нешуточным. Отпуск у Алексея кончался, и он вынужден был возвращаться в столицу один.

Вечером в канун отъезда в Торосово приехал Владимир. Он был серьёзен и сосредоточен — глядя на него, Алексею не верилось, что год назад улыбка не сходила с лица графа. Поприветствовав друзей, Владимир сразу, очевидно, боясь расспросов о себе, перешёл к делу:

— Алёш, возьми меня с собой. Я хочу помогать тебе… В твоих комплотских делах.

Алексей изумился:

— Но ведь ты же, кажется, скептически относился к моим затеям? Так на кой ляд тебе это?

Владимир подошёл к окну, постоял несколько секунд, вглядываясь в темноту, и не оборачиваясь проговорил:

— Ты рискуешь жизнью. И я хочу избавить тебя от этого риска или хотя бы разделить его с тобой, если по-другому не получится. Тебе твоя жизнь нужнее, — добавил он серьёзно и, обернувшись, улыбнулся растерянно молчавшему Алексею, на миг напомнив прежнего графа.

И снова вынуждена извиниться перед всеми, на чьи комментарии не могу ответить. Я вижу, что меняется счетчик, но не вижу самих сообщений и не знаю, о чём вы мне пишете, уважаемые читатели.

К моему большому сожалению.

На все комментарии, которые портал соблаговолил мне показать, я ответила.

Зима ворвалась в Петербург, как эскадрон драгун в захваченный город — обрушилась снегопадами, замела, завьюжила злым колючим бореем. Он кидал в лицо пригоршни холодных липких хлопьев, норовя залепить глаза и нос, и Матвей, завернувшись в епанчу до самых глаз, почти бежал по улицам — только так ещё удавалось не окоченеть окончательно под тонким, изрядно потёртым сукном. Возле самого дома поскользнулся и грохнулся с тротуара под самые копыта извозчичьей лошади. Возница заругался, грозя незадачливому пешему кнутом.

— Ужо попадись ты мне… — буркнул вслед невеже Матвей и потёр ушибленный бок. Случись на его месте Фёдор Пушников, этот извозчик, небось, кинулся бы его под руки поднимать да снег с него обметать. А его, Матвея, ни одна сволочь не боится…

Во флигеле было не топлено — и чем только он так нелюбезен этой чёртовой Марте, — Матвей вздохнул и не раздеваясь отправился в дом. Войдя в сени, решил сразу же почистить крыльцо, пока не намело сугроб в человеческий рост, но едва ухватился за лопату, как дверь во внутренние покои распахнулась и выскочила служанка. Легка на помине, кикимора… Сызнова поучать станет.

Но дальше случилось неожиданное: бросившись к нему, Марта зарыдала в голос и начала быстро-быстро лопотать по-немецки. Матвей растерялся. Он не понимал ни слова.

— Что? Что случилось?! — повторял он, глядя в залитое слезами лицо.

— Die Herrin wurde ins Gefängnis gebracht…

— Я не понимаю… Скажи медленно.

Но горничная трясла головой и повторяла, как заморская птица попугай:

— Die Herrin wurde ins Gefängnis gebracht. Herrin wurde festgenommen!

Наконец, Матвей грохнул об пол лопатой и заорал по-немецки, безбожно коверкая слова:

— Молчать! Отвечать небыстро! Где есть Маргарета?!

Та мгновенно, будто подавившись всхлипом, смолкла, испуганно тараща на Матвея светло-голубые глаза.

— Где Маргарета? Что у вас случилось? — повторил Матвей чуть спокойнее.

— Госпожу арестовали… — прошептала служанка и, стянув с головы чепец, вытерла им лицо.

— Как?!

— Это из-за господина Бирена… Её увезли в цитадель… — И Марта тоненько, по-щенячьи жалобно заскулила, комкая в руках передник.

Бросив лопату, Матвей выскочил на улицу.

Как оказался в конторе, он не помнил. Кажется, добежал до крепости меньше, чем за четверть часа. Распоясавшееся воображение рисовало картины одну страшнее другой: тонкие запястья в шерстяном хомуте спускавшихся с дыбы верёвок, разорванное на спине платье, нежную кожу, на которой вспухали одна за другой кровавые полосы рубцов, и горящий веник над исполосованной кнутом спиной…

В главной комнате оказался лишь один из копиистов, старательно перебелявший вчерашние опросные листы, что прислали с допроса Бестужева.

— Ты чего воротился? — удивился он.

— Да так… Забыл кой-чего… А где Михайла?

— В расспросной[1]. Дамочку какую-то пользует, — фыркнул тот и уткнулся в бумаги.

Матвей скатился по лестнице, ввалился в расспросную и замер на пороге: за следовательским столом сидел Кононов, а напротив, на лавке фрау Феерман.

И тут только Матвей понял, что натворил — сейчас Маргарета увидит его, окликнет, заговорит, и всё… Поняв, что они знакомы, Кононов возьмётся за неё всерьёз, из одного лишь стремления напакостить Матвею. Господи, ну что же он за скудоум!

Кононов в недоумении воззрился на взъерошенного подчинённого:

— Чего тебе, Громов?

— Я к Чихачову, — пробормотал он первое, что пришло в голову, и повернулся к Игнатию, скрипевшему пером в углу. — Ты экстракт мой вчерашний не видал? Не могу сыскать…

Кононов ожёг Матвея свирепым взглядом, и тот понял, что очередной рапорт-жалоба уже завтра ляжет на стол начальника Тайной канцелярии, а Маргарета, мельком взглянув, отвернулась.

Чихачов помотал головой, не отрываясь от протокола, и Матвей отступил в тень лестницы. Надо было вернуться наверх и ждать в кабинете, делая вид, что занят срочными делами, — если кто-то застанет его подслушивающим на лестнице, выволочкой не отделаться… Но Матвей голосу разума не внял и затаился в двух шагах от двери в расспросную.

— Стало быть, вы не отрицаете знакомства с курляндским подданным Карлом Карловичем Биреном?

— Нет, конечно. — В голосе Маргареты не слышалось ни тени страха или волнения.