Узнать, что произошло, Алексею не довелось, поскольку пора было заступать в караул. Сегодня их с Зубовым пост располагался у подножия парадной лестницы. С вечера всё было, как обычно, но около двух часов ночи вдруг началось странное. Сперва мимо пробежал поручик Чирков, командовавший в этот день караулом, и вскоре во дворец вошёл Миних. За ним адъютант и несколько офицеров. Алексей с удивлением заметил, что это были офицеры, не занятые нынче в охране дворца. Быстро и ни на кого не глядя, фельдмаршал проследовал в сторону личных покоев императора и его родителей. Очень бледный Чирков шагал следом.

Прошло минут десять, и мимо поста вновь пробежал начальник караула — от обычной его вальяжности не осталось и следа. А после случилось нечто уж и вовсе несообразное: все караульные офицеры следом за Чирковым потрусили в направлении императорской спальни. Алексей с Никитой встревоженно переглянулись.

Минуло ещё с четверть часа. Со стороны внутренних покоев слышались неясный шум и неразличимые голоса. И вдруг раздался дружный рёв: «Да здравствует император! Виват!», и по дворцу со всех сторон зазвучали быстрые шаги.

Стоявшие у лестницы Ладыженский и Зубов с возрастающим изумлением наблюдали, как отовсюду к дверям спешат офицеры в сопровождении снятых с караула гвардейцев. Толпа вывалила на улицу. Одним из последних мимо пробежал сам Миних. Несмотря на неюные лета, двигался фельдмаршал легко и стремительно. Уже пройдя мимо, он вдруг обернулся, окинул внимательным и, как показалось Алексею, оценивающим взглядом, его и Зубова и обратился к Никите:

— Кто таков?

— Рядовой Преображенского полка Никита Зубов! — отрапортовал тот, браво тараща глаза.

— Следуйте за мной. А вы, — приказал он Алексею, — оставайтесь на посту.

И торопливо зашагал к выходу. Зубов, на секунду замешкавшись, бросился догонять графа — шаг у главнокомандующего был широкий.

Через пару минут во дворце воцарилась тревожная тишина.

Некоторое время Алексей стоял на положенном месте, напряжённо размышляя, а потом, вдруг решившись, быстро и неслышно взбежал вверх по лестнице. Наверху он свернул не в сторону покоев императора и Брауншвейгской фамилии, а в противоположную — туда, где располагалась присутственная часть.

Неслышно продвигаясь по коридору, тускло освещённому светом редких канделябров, Алексей осторожно вглядывался в густую темноту. На привычных местах возле посольского зала и приёмной регента никого не было. Караулы у входа были сняты.

Под торопливый стук собственного сердца Алексей потянул тяжёлую дверь и скользнул в приёмную. Здесь было холодно, как в склепе. Хмурый мрак ноябрьской ночи почти не позволял различать очертания окружавших предметов, и он двигался очень осторожно, боясь чего-нибудь опрокинуть, загрохотать.

Нащупав бронзовый шандал, Алексей достал огниво. Окоченевшие пальцы не слушались, искра не выбивалась. Наконец, с десятой, должно быть, попытки ему удалось зажечь свечу. Алексей огляделся. По стенам метались пугливые тени, и лица с портретов смотрели подозрительно и враждебно.

Он подошёл к огромному бюро, богато инкрустированному перламутром и чёрным деревом. Поставил подсвечник так, чтобы свет падал в нужном направлении, и стал один за другим выдвигать ящики. Перебирал бумаги, всматривался в витиеватые росчерки — не то, снова не то…

Когда сзади ударили напольные часы, пробившие четыре, Алексей подпрыгнул от неожиданности, уронив на палец тяжёлое пресс-папье, и весь облился холодным потом. Время шло, ящики были просмотрены, но искомое так и не обнаружилось.

— Может, и не было никакого указа и всё это лишь слухи? — сам себе прошептал он. В ледяном мраке кабинета шёпот прозвучал зловеще.

Надо возвращаться на пост. Если гвардейцы вернутся раньше, меньшее, что его ожидает — гауптвахта. А уж ежели застукают в этом кабинете, то висеть ему на дыбе у ушаковских кнутобойцев.

Он двинулся было к двери, но у самого выхода замер, остановленный новой мыслью. Проворно вернувшись к бюро, вновь вытащил все ящики и стал ощупывать заднюю стенку, нажимая в углах и по краям. Послышался щелчок, задник повернулся в пазах, сдвинулся внутрь и немного вбок, и открыл небольшое потайное отделение.

Внутри была только одна бумага. Подрагивающими от напряжения пальцами Алексей развернул её и прочитал в неровном свете огарка:

«Мы, Анна Первая, самодержица всероссийская, повелеваем: за блудное житие, всей фамилии бесчестие творящее, высокой особе зело непристалое; дабы беспутство оное пресечь, поместить сродственницу нашу Великую Княжну фамилии Романовых, Елисавет, дочь Петрову, нашим высочайшим произволением в монастырь Введения во храм Пресвятой Богородицы, что в Тихвинском посаде. Где особе сей надлежит постриг принять и пребывать безотлучно. Анна I Иоанновна».

И ниже приписано уже другой рукой:

«Исполнить безотложно! Именем Его Императорского Величества Иоганн, регент и герцог».

Есть! Он нашёл то, что искал! Сунув бумагу за пазуху, Алексей быстро вернул бюро исходный вид, поставил шандал на место, затушил свечу и выскользнул из кабинета.

Когда он занял свой пост у подножия лестницы, во дворце стояла всё та же тревожная, будто наполненная испуганным ожиданием, тишина.

В шесть утра стало известно, что Бирон арестован и помещён под стражу.

Возвращаясь в казарму после смены караула, Алексей с удивлением слушал Зубова. Тот с горящими глазами взахлёб рассказывал, как адъютант Миниха с десятком солдат вошёл в спальню к герцогу и разбудил его. Как курляндец попытался спрятаться под кровать, а когда не удалось, начал махать кулаками и «лаяться матерно», так что пришлось его «малость вразумить».

В казармах, где уже всё было известно, стоял возбуждённый гвалт. Алексей, чувствовавший себя совершенно обессиленным, собирался лечь спать. Но тут явился капитан Михайлов и велел всей роте срочно строиться и оправляться маршевым порядком на дворцовую площадь для принятия присяги новой правительнице, Великой Княгине Анне Леопольдовне Брауншвейгской.

На дворцовой площади, украшенной флагами, негде было яблоку упасть. По периметру плотными рядами стояли солдаты и офицеры Преображенского, Семёновского и Измайловского полков.

В центре, на сколоченном наскоро помосте, оббитом красным и белым бархатом и украшенном двуглавыми орлами и Брауншвейгскими львами, стоял аналой с лежавшими на нём крестом и Евангелием.

Ровный гул, плывший над площадью, вдруг стих, и воцарилась пронзительная, звенящая тишина, лишь было слышно, как над головой в хмуром осеннем небе громко каркают вороны.

На балконе дворца появилась женская фигурка в парадном платье и накинутой поверх него богатой шубе.

На помост быстрым твёрдым шагом взошёл высокий худой человек и, подняв правую руку, заговорил:

— Я, Иоганн Буркхардт Христофор фон Миних, главнокомандующий Российской армии и вверенные моему попечению Его Императорского Величества Лейб-гвардии полки Преображенский, Семёновский и Измайловский, — голос фельдмаршала звучный, хорошо поставленный, почти без акцента, разносился над площадью, — мы, все вместе и каждый в отдельности, клянёмся Всемогущим Господом Богом перед Святым Евангелием Его: верно и нелицемерно служить и во всём повиноваться, не щадя живота своего, до последней капли крови Её Императорскому Высочеству, Великой Княгине Всероссийской, Анне, божьим произволением правительнице Российской, до достижения совершеннолетия Его Императорского Величества, государя императора Иоанна III. И в том торжественно целуем Слово и Крест Спасителя нашего!

Фельдмаршал размашисто перекрестился, облобызал святыни на аналое, положил земной поклон и сошёл с помоста.

Следом на помост поднялся невысокий мужчина субтильного сложения, Алексей признал в нём принца Брауншвейгского. Принц повторил слова присяги, поцеловал Крест и Евангелие, и на помост взошёл новый командир Измайловского полка, Людвиг Иоганн Гессен-Гомбургский. За ним стали подходить штабс-офицеры по старшинству чина, затем обер-офицеры, унтер-офицеры и, наконец, солдаты. Каждый говорил «Клянусь», целовал Евангелие и Крест и возвращался на своё место.