Ухо уловило голоса — видно кто-то вошёл в кабинет с улицы.

— У меня дело чрезвычайной важности, сударь! — По голосу Матвею представился дворянин, важный и в то же время испуганный, но старательно сей испуг скрывающий.

— У нас все дела чрезвычайной важности. С прочими к нам не ходят, — равнодушно отозвался Игнатий Чихачов. — Садитесь, сударь. Вон туда, на лавку. И что у вас за важность такая, что к нам пожаловать отважились?

— Я встретил нынче человека, который был убит больше года назад…

Чихачов непочтительно перебил:

— Э-э-э, сударь, это не к нам. Призраками не занимаемся. К попам ступайте.

Отчего-то Матвею показалось, что посетитель Игнатию крайне неприятен. А впрочем, боль иногда пробуждала странные фантазии.

Собеседник Чихачова, кажется, обиделся.

— При чём тут попы? Он живёхонький! Этот человек год назад скрылся от следствия. Он и его отец были замешаны в заговоре против государыни. Его фамилия Ладыженский.

Матвей приоткрыл глаза. Фамилия отчего-то показалась знакомой, но раскалённая болью голова не в состоянии была ни размышлять, ни вспоминать.

— Вы ошибаетесь, сударь. Дело закрыто за смертью обоих подозреваемых. Фёдор Романович Ладыженский умер год назад во время следствия, а Алексей Фёдорович был найден мёртвым в окрестностях Петербурга прошлой зимой. Я сам присутствовал на опознании. Его признал старый слуга, нянчивший Ладыженского в детстве. Ошибки быть не может.

Незнакомец заговорил с воодушевлением.

— Слуга? Да много ли холопу веры? Упился, поди, как свинья, да и наплёл без ума… Я же почти уверен, что это Ладыженский! Рост, телосложение, манера двигаться — всё совпадает. И на лицо похож. Правда, у того человека усы и волосы были не русые, а темно-рыжие, но в остальном вылитый Ладыженский. Верьте мне, я его прекрасно знаю! Как-никак семь лет в одной роте проучились.

— И где вы его встретили?

— На адмиралтейском лугу нынче вечером. Мы с приятелем шли мимо и повстречали солдат Преображенского полка, что с манёвров возвращались. Вот среди них и оказался Ладыженский. Он там под чужим именем служит. Спутники называли его Павлом Егуповым.

— Что ж, мы проверим ваш донос. Но я уверен, что вы обознались. Мало ли на свете похожих людей.

— Отчего вы не записываете?

— Ну что вы, сударь. Я не имею права снимать допросы. Я копиист, сошка малая. Моё дело опросные листы да протоколы перебелять. Вам придётся дождаться, покуда освободится старший канцелярист, Михайла Фёдорович. Вот он вас и допросит по полной форме.

Матвей услышал, как Игнатий подошёл к лестнице, ведущей в подвал, открыл дверь, постоял, видимо, прислушиваясь.

— Он в пыточной теперь, на розыске. Придётся обождать.

И Игнатий отошёл, оставив дверь открытой. Звуки, заглушённые толстой дубовой створкой, обитой в три слоя войлоком, вырвались из подвала стаей вспугнутых птиц.

— …сказывай чётко, без запирательства, что говорил тебе казак Ерофей Кизилов, осьмого дня нонешнего месяца, когда ты к нему в гости был?

— Изменником изругал, ваше благородие.

— В каких словах он тебе то ругательство чинил? Сказывай точно, без переврания.

— Так и сказал. Ты-де, изменник и служишь изменою.

— А как же ты третьего дня доносил, что Кизилов тебя стрельцом ругал?

— Не упомню я уже, ваше благородие… Может, и стрельцом. Да, точно — стрельцом.

— Так стрельцом али изменником? Прокофьев, записывай: «Подследственный показания переменил и запирается». Ты, Варыгин, коли доносить взялся, должен донесть воровские те слова прямо, от себя не прибавляя и не убавляя ничего… Кизилов утверждает, что сказал: «Ты-де, стрелец и служишь изменою!», обратясь с теми словами к своему кобелю, что тебе хвостом вилял, заместо чтоб облаять. И тому видоков[3] двое: Трифон Харламов и Василий Протасов. И они слова Кизилова подтвердили. Фёдор, на дыбу его!

Снизу раздался вопль:

— Ваше благородие! Смилуйтесь! Не упомню я! Во хмелю да с простоты слова попутал…

— Показания Кизилова свидетели подтвердили, так что тебе за ложный извет на дыбе висеть, Варыгин, чтобы память наперёд лучше была.

Раздались шаги, и Чихачов дверь прикрыл.

Некоторое время в кабинете стояла тяжёлая тишина. А потом незнакомец, откашлявшись, спросил с нарочитым безразличием:

— А что будет, ежели окажется, что я ошибся? И тот человек, коего я встретил, не Ладыженский?

— Ну поперву вас обоих возьмут в острог. Ежели у вас есть свидетели, что могут с точностью утверждать, будто встречник ваш именно Ладыженский, вам придётся назвать их имена и их тоже привлекут к следствию. Ежели свидетели ваших слов не подтвердят и человек тот сам не повинится, вас пытать станут — до трёх разов, коли сдюжите да слов не перемените. Затем на дыбу отправится ваш преображенец. И дальше уж, кто из вас крепче окажется, тот и прав выйдет. Коли выиграет он, вас за ложный извет кнутом накажут да в Сибирь сошлют, а ежели правы будете вы, то ему, скорее всего, на плаху дорога. Но это уж как судьи присудят, да Её Императорское Величество свою милость явит… Посидите покуда здесь, сударь, я скоро вернусь. Только за бумагой схожу…

И Матвей услышал, как Игнатий вышел из кабинета и скрылся за дверью, ведущей в подвал.

«За бумагой в пыточную отправился?» — не успел удивиться Матвей, как до его слуха донеслись быстрые шаги, даже, скорее, не шаги, а бег, хлопнула дверь, ведущая на улицу, и всё стихло.

В то же мгновение подвальная створка приоткрылась, и Чихачов возник на пороге — через полуоткрытую дверь своей каморки Матвей видел его силуэт.

— Что, Шульц? Отправился мокрые подштанники сушить? — чуть слышно проговорил Игнатий, и Матвей услышал тихий смешок. — Мразью был, мразью и остался. Ну ничего, ты у меня этот визит надолго запомнишь, сволочь…

[2] Отказ пить за здоровье государя и его семейства в описанные времена приравнивался к государственной измене.

[3] свидетелей

Графиня Тормасова умирала.

Когда стало ясно, что конец уже совсем близок, профессор отправился в имение к князю Порецкому. Но там сообщили, что князь с молодой женой, ещё зимой отбывшие на воды, не возвращались и никаких новостей от них не поступало. Тогда Пётр Матвеевич поехал в Ожогино, где его встретила прелестная молодая женщина, в которой он с трудом узнал свою бывшую служанку. Он бы и не узнал, если бы она, увидев его, не прошептала, виновато опустив голову:

— Здравствуйте, Пётр Матвеевич.

Выяснилось, что граф рано утром уехал на несколько дней в Петербург. Попросив Соню передать графу, что он очень просит встретиться с ним как можно скорее, Пётр Матвеевич вернулся в Торосово.

Минуло больше недели, прежде чем в Торосово объявился Владимир Вяземский.

Когда профессор спустился в гостиную, Владимир в первый момент его даже не узнал: человек, стоявший перед ним, был лет на десять старше того профессора, что прошлой весной выхаживал раненого Филиппа.

— Пётр Матвеевич, — Владимир глядел на Либерцева с состраданием и испугом, — Соня передала, что вы желали видеть меня.

Жестом предложив присесть, профессор тяжело опустился рядом. Плечи его поникли, точно на них взвалили груз неподъёмной тяжести.

— Владимир Васильевич, мне надобна ваша помощь, — начал он, и Владимира поразили умоляющие нотки, прозвучавшие в голосе. — Вы, конечно же, знаете, где пребывают князь Порецкий и Елена с Елизаветой.

Либерцев жестом прервал протест, готовый сорваться с губ Владимира, и продолжил:

— Выслушайте меня, пожалуйста. Я убеждён, что вы знаете, где обретаются князь и девочки. Прошу вас, сударь, известить их как можно спешнее, что Евдокия Фёдоровна умирает. Они должны проститься с ней. Она тяжко страдает телесно, болезнь её крайне мучительна, и мои полузнахарские снадобья, каковыми я пытаюсь уменьшить боли, дают весьма недолговременный и слабый эффект. Но ещё больше она терзается душевно, не имея возможности перед смертью увидеть своих детей.