— А тебе не кажется, что ты гонишься за химерами, выпуская из рук своё счастье? — тихо и очень грустно произнёс Филипп. В неверном свете свечей Алексей увидел его печальные глаза. — Ты уедешь, вы снова расстанетесь, она будет ждать, терзаться, страшиться за тебя. Ты станешь рисковать. Во имя чего? Почему бы попросту не жить и не радоваться тому, что вы вместе, не растить детей…

— Может, ты и прав, — Алексей грустно улыбнулся, — но я так не сумею. Иначе не смогу себя уважать.

Этой ночью Алексей так и не уснул. В тишине ночного дома он слушал лёгкое дыхание спящей Лизы и прижимал жену к себе, понимая, что увидит её теперь очень нескоро. О том, что он может не увидеть её вовсе, старался не думать.

По дороге в Петербург Алексей заехал в Ожогино. Владимир тоже почитал друга погибшим и безмолвно оплакивал его и появление Алексея воспринял, как чудо.

Тот заметил, что в доме графа что-то неуловимо изменилось, казалось, там стало светлее и уютнее, как бывает в знакомой комнате, когда она внезапно озаряется вышедшим из-за облаков солнцем.

Пока они беседовали в библиотеке, из гостиной слышались неуверенные звуки клавикордов и приятный негромкий голос, старательно выводивший мелодию какого-то романса. Когда пение закончилось, Владимир поднялся:

— Идём, познакомлю тебя с моей Дульсинеей, — выговорил он, пряча глаза.

Они прошли в гостиную. Навстречу обернулся франтоватый господин в тщательно уложенном парике. Он стоял возле инструмента, за которым сидела молодая женщина.

— Как у вас дела? — спросил Владимир у господина.

Тот поклонился.

— О, мадам делает изрядные успехи! Она весьма способная ученица. И весьма старательная. Мне даже кажется, что она излишне утомляет себя.

Женщина поднялась навстречу, и Владимир, притянув её к себе, быстро, воровато поцеловал в висок.

Алексей смотрел с изумлением. Молодая женщина была одета в красивое, свободное домашнее платье, уже не скрывавшее выступавшего вперёд округлого живота. Светлые волосы затейливо уложены. Что-то смутно знакомое почудилось в чертах её лица, когда она робко улыбнулась ему.

Господин в парике тем временем вышел, и Владимир повернулся к Алексею.

— Софи, позволь тебе представить моего близкого друга, Алексея Ладыженского.

Незнакомка, чуть замявшись, протянула руку:

— Рада видеть вас, Алексей Фёдорович.

И тут он её узнал.

— Соня? — изумился Алексей. — Ты?

Молодая женщина опустила глаза, застывшая улыбка сделалась вымученной. Граф обнял её за плечи и с вызовом посмотрел на Алексея:

— Хочу, чтобы ты знал, Алёшка, я люблю Соню и полагаю на ней жениться. И она носит моего ребёнка.

Поздно вечером, после ужина, когда Соня ушла в свою комнату, они сидели в кабинете за бутылкой венгерского вина.

— Ты шокирован? — спросил граф напрямик. — Осуждаешь меня?

— Я боюсь за тебя. — Алексей вздохнул.

— Я нанял ей гувернёров. — Владимир говорил, не глядя на него. — За три месяца она выучилась читать, начала немного говорить по-французски. Она с удовольствием читает всё, что найдет, даже научные трактаты, в коих ни слова не разумеет. Ещё она поёт и учится музицировать. Пожалуй, ноты дались ей даже легче, нежели буквы. Танцевать ей теперь тяжело, но полагаю, позже она без труда научится и этому. Так чем она хуже любой барышни? Чем отличается? Отчего я не могу соединить с ней свою жизнь? Скажи мне?

— Володь, она замечательная девушка, я знаю. Но и ты знаешь, что общество не поймёт твоего поступка. И не простит.

— Почему?! — заорал он, вскакивая. — Чем она хуже какой-нибудь жеманной кривляки, что едино туалетами увлечена?

Он пробежал по кабинету — Алексей знал эту его привычку — и вдруг остановился, точно кончились силы, плеснул вина себе и Алексею, и выпил точно воду.

— У неё благородная и тонкая душа, Алеш, — тихо добавил он, подняв на молчавшего Алексея полные тоски глаза. — Я долго уразуметь не мог, чем она меня зацепила… Что в ней есть такого, чего нет в прочих? А потом понял… Она ни разу ни о чём не попросила. Мою заботу принимает с безмерной благодарностью и радостью. Она готова отдавать, дарить, ничего не только не требуя, но даже не мечтая обрести взамен.

— Отец знает?

— Что ты… — Владимир горько усмехнулся. — Как выразилась эта из булата выкованная дама, твоя тёща, отца бы удар хватил, кабы бы он узнал…

— И что ты намерен делать?

— Я бы отправил её во Францию, там купил бы для неё дворянство. Это несложно, достаточно найти какого-нибудь обедневшего дворянина, остро нуждающегося в деньгах, и предложить ему официально удочерить её. После того я бы спокойно женился на ней.

— Так в чём же дело?

— Ну, во-первых, через три месяца ей рожать, а во-вторых, графиня Тормасова так и не согласилась продать мне Соню. Деньги вернула с запиской, что, покуда жива, Соня воли не получит.

Владимир тяжело вздохнул.

— Спасибо хоть преследовать Соню и затевать тяжбу со мной не стала…

Они просидели почти до рассвета. Алексей, в свою очередь, рассказал о бумагах умершего поручика, что получил от Розума.

Владимир оживился:

— Алеш, по-моему, твой Розум прав: к чему тебе комплоты? Ты можешь прослужить пару лет, а потом перевестись в полевой полк куда-нибудь подале от столицы, где тебя никто не знает. Это замечательный шанс, грех не употребить его. Тем паче, ты говоришь, офицер сей даже внешне был на тебя похож.

— Ну это не я говорю, а Розум, я-то поручика не видал. Да и цвет волос у него был другой.

— Рыжая масть — это просто дар планиды! — рассмеялся Владимир. — Из листьев одного персидского кустарника готовят замечательную краску, при помощи каковой можно легко перекрасить светлые волосы в рыжие. Причём держаться цвет будет долго, а не до первого банного дня. Можно и веснушки подрисовать.

Он оживился, вновь зашагал по кабинету, и Алексей увидел в его глазах знакомые искорки.

— Завтра я тебя перекрашу. Рыжий, как лис, ты, конечно, не станешь — волосы у тебя недостаточно светлые, а вот гнедую масть и веснушки обеспечу! — И Владимир весело подмигнул.

В Петербурге Алексей прямиком отправился в канцелярию Преображенского полка. Передал писарю свои бумаги и остался дожидаться командира для представления и рапорта.

Майор Бутурлин принял его уже вечером. Долго и внимательно читал документы Егупова, дотошно перелистывая туда-сюда по нескольку раз, наконец, вздохнул, отложил бумаги и внимательно взглянул на Алексея.

— Не скрою, Павел Иванович, ваш перевод — неожиданность для меня и вызывает недоумение, — проговорил он. — Нет, я не хочу умалить ваших заслуг перед государыней и отечеством, знаю, вы изрядно отличились в турецкой кампании. Но перевод армейских офицеров в гвардию — весьма редкое явление в последние годы… Ещё меня смущает, что ваш командир, полковник фон Каркетель, ходатайствует о вашем переводе, точно ему самому в полку не надобен такой бравый офицер… Ну да ладно… Сие не мне решать. Коли его превосходительство считает, что вам вместно служить в лейб-гвардии Преображенском полку, ему виднее. А уж каковыми резонами он руководился, подписывая ваш перевод, не наше дело…

Бутурлин откинулся на спинку кресла и побарабанил по столу большими пальцами рук, после чего снова оглядел замершего «на караул» Алексея.

— Вы, конечно же, знаете, что перевод в гвардию заставляет вас потерять в чинах? — полуутвердительно продолжил майор. — В Рославльском полку вы числились в чине поручика, а за проявленное вами героичество вполне могли, я думаю, ожидать скорого производства в капитан-поручики. Переходя же в гвардию, вы должны были бы получить чин фендрика. Но, к сожалению, в полку теперь нет вакансий для зачисления вас согласно этому чину. Больше того, даже из унтер-офицерских чинов наличествует лишь вакансия капрала. Трудно сказать, из-за чего случилась столь досадная неувязка, да сие и неважно… Это даёт вам возможность вернуться в Смоленск на прежнее место службы. Я распоряжусь выправить вам необходимые командировочные документы с разъяснением, что по небрежности полковой канцелярии произошла досадная ошибка…