Отработали двигатели первой, второй ступени, заканчивалась работа третьей. Наконец раздался сильный толчок — это корабль отделился от носителя. По идее, должна была наступить невесомость, но никаких непривычных ощущений не возникло. Лишь подняв перед собой привязанный к бортжурналу карандаш и разжав пальцы, я поняла, что невесомость есть — карандаш не падал, а плавал передо мной в кабине. Это чем-то напоминало первое преодоление на самолете скорости звука, когда об этом поведала лишь бесстрастная стрелка прибора.
И опять началась привычная по тренировкам работа. Лишь одно добавилось в череду событий — голос Генерального конструктора поздравил нас с выведением на орбиту, пожелал успешной работы и благополучного возвращения на родную Землю. Пошли часы, наполненные различными операциями, проверками. Все это время мы сидели в креслах. Потом перешли в бытовой отсек корабля и, помогая друг другу, начали переодеваться. Вот тут-то невесомость уже проявилась.
Чтобы скинуть с себя плотное облачение скафандра, надо зацепиться за специальные приспособления, приобрести хотя бы одну точку опоры. Все это не раз проигрывалось на Земле, в летающей лаборатории, потому и особых затруднений не вызывало, но наш заботливый командир, как человек опытный, все это уже прошедший на практике, старался помочь нам с Сашей Серебровым быстрее обжиться в невесомости. Он все время пытался то перчатку от скафандра подержать, чтобы она не уплыла куда-нибудь втихомолку, то закрепить снятый скафандр. Благодаря его стараниям мы вскоре уже сидели, а точнее — висели в кабине в новеньких полетных костюмах: Леня и Саша в золотисто-коричневых, а я в голубом. Начали ужинать, и тут опять Леня, как сторожил, задавал тон нашему "застолью".
Прошло уже несколько часов невесомости, и она уже могла начать преподносить нам свои сюрпризы. Шел процесс адаптации, привыкания организма к новым, непривычным условиям. Не секрет, что не у всех он проходит одинаково. У кого-то появляется ощущение усталости, у кого-то начинает побаливать голова, у кого-то возникают другие явления дискомфорта, бывает и заметное снижение работоспособности. Зависит это и от уровня профессиональной, психологической готовности к новым условиям, и от индивидуальных особенностей организма. Ученые, похоже, до сих пор не пришли к единому мнению на сей счет. Но в любом случае перестройка организма происходит, а уж насколько "болезненно" она идет, это показывает лишь практика. Потому-то я и старалась прислушиваться к себе, выискивала возможные симптомы так называемой болезни движения.
К счастью, никаких неприятных ощущений невесомость мне не доставляла, хотя и чувствовалось, что какое-то приспособление к ней идет. Правда, хотелось спать, но это и неудивительно, когда уже далеко за полночь, а перед этим прошел нелегкий, насыщенный операциями начальный участок выведения на орбиту.
На ночлег мужчины расположились в бытовом отсеке корабля, а я устроилась в кабине спускаемого аппарата, повиснув поперек наших трех кресел; голова в стенку, ноги — в дальний от меня ложемент Саши Сереброва. Чтобы не уплыть во сне в другой отсек, прихватила себя у пояса привязным ремнем. Заснула быстро. Проснулась от сигнала "побудки" и сначала подумала, что прошло всего минут десять. Но нет, часы показывали, что пора готовиться к сближению и стыковке. Потом с удивлением обнаружила, что за несколько часов сна усталость как рукой сняло. Последующие дни подтвердили это впечатление: спалось в невесомости хорошо, за меньшее, чем на Земле, время удавалось полностью восстановить свои силы.
В ходе сближения и стыковки нашего корабля со станцией автоматика сработала безукоризненно.
"Эльбрусы" — Березовой и Лебедев — с нетерпением ждали открытия переходных люков. Они уже больше трех месяцев работали на орбите, поэтому каждый прилетевший был для них желанным гостем с Земли. К тому же мы везли им письма, видеопленки от родных и друзей, подарки. "Эльбрусы" тоже приготовились к нашей встрече.
Как только мы открыли люк, ребята начали телерепортаж. Как раз в это время у них зацвел арабидопсис, и Валентин перед камерой галантно преподнес мне прозрачную коробочку с этими скромными, но такими дорогими всем цветами. Были радостные объятия, поцелуи, словом, так, как и всегда при встрече давно не видевшихся друзей.
Внешне ребята выглядели даже свежее, чем при отъезде из Москвы на Байконур, словно они неплохо отдохнули после изнурительной подготовки к полету. Но взгляд замечал и признаки того, что Толя с Валентином уже долго пробыли в невесомости. Они явно похудели, что почему-то было особенно заметно по шее и затылку. Создавалось впечатление какой-то незащищенности. Лица у них были матовые, без румянца. Мы же успели летом подзагореть, и Валентин это сразу отметил:
— Толь, ты посмотри на них, — весело воскликнул он. — Явились, как из санатория! Вот как надо в полет отправляться! Не то что мы с тобой, — и Валентин кивнул на висевшую на стене фотографию, сделанную на Земле перед стартом.
Там они действительно выглядели подуставшими, что и неудивительно после длинного марафона подготовки. Впрочем, это не мешало ребятам работать в полную силу и, как хозяевам станции, радушно принимать гостей.
Поздно засиделись мы в тот, первый вечер за торжественным ужином, рассказывая хозяевам о делах дома, на работе, о различных событиях на Земле. Потом я отправилась спать, а ребята все говорили и говорили…
На следующий день началось то, что на сухом языке технической документации называется коротко: "Совместная деятельность". Нам предстояло выполнить множество различных экспериментов и исследований. И здесь неоценимую помощь оказали "Эльбрусы". Ведь для любого эксперимента необходимо прежде всего выбрать место, смонтировать и установить оборудование, подсоединить различные кабели к розеткам питания, и пока мы только собирались это сделать. Толя и Валентин быстро, мимоходом, подсказывали, как и что удобнее и быстрее выполнить. Они уже успели поработать на тех же самых приборах и теперь делились своим опытом с нами.
Но биотехнологический эксперимент "Таврия" оказался новинкой и для них. Ребята уже улетели на станцию, когда мы с Леонидом Поповым и Александром Серебровым впервые увидели установку, на которой предстояло получить особо чистые вещества в условиях невесомости. Тогда мы еще не предполагали, что эта работа займет прочное место в ряду технологических экспериментов на борту "Салюта". Но чем глубже проникали в ее суть, тем яснее понимали, какие перспективы для медицины, фармакологии, биотехники она открывает, и тем больший интерес вызывала работа с ней. Саша Серебров дотошно расспрашивал создателей установки обо всех ее конструктивных особенностях, а те с удовольствием давали ему пояснения.
В полете мы провели первую отечественную серию биотехнологических процессов, постоянно ощущая при этом пристальное внимание постановщиков эксперимента на Земле. Ученые Крымского медицинского института, МВТУ им. Н.Э. Баумана, ряда других организаций в любое время дня и ночи были готовы дать нам свой квалифицированный совет, интересовались мельчайшими подробностями прохождения электрофареза. Легко представить себе нашу радость, когда стало ясно, что "Таврия" оправдала возлагавшиеся на нее надежды — в невесомости удалось разделить вещества, которые до этого на Земле не делились ни одним из применяемых для таких целей способов. Каждый раз, приступая к работе с "Таврией", мы с Леней и Сашей шутили: "Ни дня без открытия!" — рассчитывая, что очередное вещество успешно пройдет процесс разделения в невесомости, и очень радовались, когда так и происходило. Например, альбумин был впервые разделен в космосе на четыре-пять отдельных фракций.
Березовой и Лебедев с интересом присматривались к тому, как мы "колдуем" с установкой, и потом, после нашего отлета, продолжили эту работу.
Много времени занял у нас и эксперимент "Пирамиг". При помощи специальной аппаратуры мы фотографировали различные участки звездного неба, верхние слои атмосферы. С "Пирамигом" у нас связаны и веселые минуты. На аппаратуре работали мы с Серебровым, а Березовой и Лебедев ориентировали станцию в нужном направлении. Начали мы делать первую серию снимков, но в спешке не включили один из тумблеров — пришлось на следующем витке повторять. И опять брак — не сняли крышку с объектива. Пришлось снова идти на покаяние к "Эльбрусам" и ЦУПу[6] благо у нас оставалась не только пленка, но и резервные витки для съемки нужного созвездия. Конечно, на душе кошки скребли из-за того, что два раза оплошали. Видимо, сказалось то, что съемку приходилось проводить в полной темноте, лишь узкий луч фонарика изредка мог высветить нам пульт прибора — вот и ошиблись. ЦУП нас милостиво простил и разрешил за счет свободного времени повторить работу. Правда, Валентин Лебедев, посмотрев на нас с Сашей с сомнением, заявил:
