— Я же сказала: у вас серьезное заболевание, — не глядя на меня, повторила Л. — И не спорьте, мне лучше знать, что у вас со здоровьем!

С одной стороны, с медициной, действительно, лучше не спорить. Об этом я слышала от многих опытных летчиков, которые предпочитали перехитрить медкомиссию, скрыть от нее свои даже мелкие изъяны в здоровье, но не вступать с врачами в открытую полемику. Но, с другой стороны, я была совершенно уверена, что огрехов по этой части у меня нет. Почти десятилетняя работа в авиации заставила узнать особенности своего организма лучше, чем это может сделать врач на ежегодной медкомиссии в течение каких-то десяти минут. К тому же, стоит попасть на госпитальную койку для "исследований" — тут же возникнет основание заявлять: "Да у нее проблемы со здоровьем есть! Куда уж тут рекорды делать!" Выход оставался один — бороться.

— А что у меня случилось? — с обеспокоенным видом спросила я. — Конечно, если что серьезное, то надо лечиться.

Разомлев от моей неожиданной сговорчивости, Л. раскрыла карты:

— У вас аритмия.

— Но ведь она у меня всю жизнь была. В медицинской книжке записано, что это дыхательная аритмия, с ней можно хоть в космос летать. Мне даже специальные исследования делали по этому поводу. Посмотрите в книжке — там все записано!

Не ожидая такой осведомленности, Л. снова замкнулась:

— Сегодня же отправляйтесь в госпиталь. К полетам допустить не могу.

— Но у меня же есть заключение целого института, допуск к высотным полетам. Вы же сами вчера присутствовали на тренировке в барокамере. Почему вы там этот вопрос не обсудили?

— Мне не надо ни с кем ничего обсуждать. Отправляйтесь в госпиталь, — настаивала Л.

Сомнений не оставалось: "болезнь" высосана из пальца с единственной целью помешать предстоящей работе. Задумано было хитро, но явно наспех. Однако и контрмеры следовало принимать быстро, не давая времени расползтись слухам. Пришлось срочно, в тот же день, снова обращаться в научно-исследовательский институт, где несказанно удивились возникшей проблеме. Посмеявшись и поудивлявшись, руководство института выдало мне еще одну солидную бумагу, где черным по белому свидетельствовалось: "Здорова. Годна без ограничений". С этим документом пришлось отправиться к руководителям медицинской комиссии министерства. К счастью, там вопрос решился быстро: узнав суть дела, старый опытный авиационный врач отпустил меня с миром, пообещав, что подобной "ошибки" Л. больше не допустит.

Попытки "медицинскими" методами помешать новой, не всех устраивающей и не всеми поддерживаемой работе встречались мне еще не раз. Но всегда на одного не слишком щепетильного в таких вопросах медика обязательно находилось много честных, преданных своему делу, порядочных авиационных врачей, ставивших истину превыше всевозможных конъюнктурных соображений.

После того как инцидент с медициной был исчерпан, началась работа с инструктором Школы летчиков-испытателей Владимиром Петровичем Коротким. Летать мы были должны на маленьком чехословацком самолете Л-29. Конечно, по сравнению с уже освоенными мной МиГ-15 и Миг-17 — это был шаг назад. Куда логичнее было бы сразу сесть на сверхзвуковой Е-6, но некоторая настороженность в отношении женщин в авиации заставила мое новое руководство перестраховаться. Пришлось смириться.

После сдачи основных зачетов по конструкции самолета, предстояло получить "добро" у старшего штурмана Школы. О его строгости ходили легенды. Наслушавшись жутких историй о придирчивости Бориса Александровича, я принялась готовиться к бою. Выучила позывные и частоты работы всех многочисленных приводных радиостанций, расположенных в Московской воздушной зоне, данные всех аэродромов в округе. Несколько дней натаскивала себя на решение простеньких штурманских задачек, на которых любил проверять своих подопечных Борис Александрович. Затем отправилась на зачет, пытаясь донести переполненную знаниями голову до экзаменатора, не расплескав их по дороге, как до краев налитую чашу.

Перед дверью в класс еще раз заглянула в бесчисленные столбики радиоданных, полагая, что их знание пойдет в мой актив. Внутренне напружинясь и приготовившись к дуэли с грозным экзаменатором, вошла в комнату. Зачет начался.

— Так. Скажите-ка мне, Светлана, что вы знаете о запасных аэродромах в нашем районе. Можете назвать хотя бы пару?

Этого мне только и надо было — тут же принялась сыпать названиями, курсами посадки, характеристиками взлетных полос, данными навигационных систем, расположенных на этих аэродромах. Говорила быстро, боясь, что наспех выученные цифры вылетят из головы раньше, чем успею их произнести.

Не прошло и минуты, как Борис Александрович меня прервал:

— Да вы только названия скажите, можно без подробностей.

— Зачем же одни названия, могу все рассказать, — попыталась я не уходить от удачного вопроса, чтобы поменьше оставить времени на другие, посыпав цифрами еще минут десять.

— Так вы что, все это наизусть выучили? — экзаменатор недоверчиво взглянул на меня.

— Конечно!

— Ну и напрасно. Все эти данные можно нанести на планшетку, при необходимости прочитать. Так что давайте-ка поговорим о другом. Что вы знаете о правилах полетов в Московской зоне?

Тут я тоже хорошо "подковалась" и с энтузиазмом принялась перечислять данные всех радиостанций в радиусе более ста километров от столицы. И опять Борис Александрович меня остановил.

— Не надо так подробно. Это все надо тоже записать на планшетку.

— Зачем же я все это учила!? — вырвалось у меня.

— Ведь сказали, что вы все штурманские данные наизусть спрашиваете…

— Это, наверное, сказал тот, кто ничего не знает, — хмыкнул штурман. — Не такой уж я и страшный. Ну-ка решите мне задачку.

Приготовившись к сложным вычислениям, я собралась, как перед прыжком с парашютом. Но Борис Александрович и здесь "разочаровал" меня — задачка была простенькой, из тех, что не раз приходилось решать еще в аэроклубе. И так весь зачет — только соберусь потрясти экзаменатора эрудицией, как он переводил разговор на другое. Выходя от него с заветным экзаменационным листочком, где было проставлено короткое слово "зачет", я даже расстроилась: надо же, учила, учила, а блеснуть не удалось. Слишком привыкла, что каждый шаг, каждый этап перед началом полетов в Школе давался чуть ли не с боем, а тут вдруг такая банальная победа…

Лишь позже, поработав с Борисом Александровичем, поняла, что простота экзамена была лишь видимой. Его большой опыт позволял уже по первым фразам ответа, по поведению летчика определить, сможет ли собеседник уверенно ориентироваться в сложной зоне испытательных полетов, не растеряется ли в непростой обстановке, способен ли работать с новыми навигационными системами.

Летая со слушателями на больших транспортных самолетах, Борис Александрович вместе с тогдашним начальником Школы Львом Васильевичем составляли сработанный тандем. Довольно часто они учили нас быстро соображать и правильно действовать в воздухе с помощью одного, может и не совсем педагогического, приема. В то время как Лев Васильевич, инспектируя летчика, старался дать ему как можно больше вводных, штурман, со своей стороны, тоже не оставлял в покое проверяемого. Так, например, когда летчик, стараясь удержать в горизонтальном полете тяжелую машину, начинал выполнять операции по запуску остановленного начальником Школы двигателя, штурман обязательно подкидывал свои навигационные задачки, причем чем сложнее складывалась ситуация, тем более заковыристые задачи ставил Борис Александрович. Не каждому удавалось сразу найти нужное решение, не у каждого хватало расторопности, чтобы успешно справиться со всем объемом работы. Да и психологически в такой искусственно нагнетаемой обстановке действовать не просто. Бывало, что некоторые летчики потом жаловались друг другу на излишнюю строгость педагогического дуэта, не понимая, что умение справляться с подобными стрессовыми ситуациями еще не раз пригодится им в будущей испытательной работе. Пройдя, как и все, через подобные нарочито усложненные тренировки, я потом не раз добрым словом вспоминала наставников Школы летчиков-испытателей, приучивших нас работать в воздухе, не поддаваясь на психологическое давление со стороны и действуя быстро, самостоятельно.