— Валь! Посмотри, пожалуйста, за мной, — просила я тогда Пономарева. — Бочку штопорную по-другому попробую сделать — скажешь, как смотрится.
И, вместо того чтобы аккуратненько выполнить то, что уже умею, продолжала искать варианты у всех на виду. Естественно, что все огрехи и срывы тут же подмечались. Не видя в этом ничего зазорного, я как-то не допускала мысли о том, что набираю тем самым "штрафные очки". Ведь в конце-то концов прогресс был, одна за другой сложные фигуры начинали получаться. И вдруг, уже в самом конце сборов, после похвалы Пономарева за только что найденный способ выполнения сложной фигуры я словно попала под ушат ледяной воды, став случайным свидетелем одного разговора. Не замечая, что в нашем автобусе уже кто-то есть, две летчицы подошли к его дверям с моей фамилией на устах и остановились, продолжая беседу:
— Да нет, на чемпионат ее не возьмут, опыта мало, — говорила одна.
— И вообще, не стабильно летает. То выдает на все сто, то "колбасит", как новичок, — поддержала ее подруга. — Вон сегодня ползоны одну фигуру все никак поймать не могла. Нет, не возьмут!..
Порешив на этом, собеседницы перешли к обсуждению шансов остальных конкуренток на поездку в Англию.
Меня же этот разговор поразил и отрезвил. До него и в голову не приходило обсуждать с кем-то, даже с самой собой, прдобные вопросы. Считала, что это потом решат тренеры, а наше дело — работать. Но оказалось, уже есть "общественное" мнение, и оно вынесло мне приговор. Полночи не могла заснуть, вспоминая нечаянно услышанный разговор. "Летает не стабильно!" "Не стабильно!" — вот, оказывается, какой ярлык мне успели навесить. Понимали, что обратным пилотажем занимаюсь чуть более года, что впервые осваиваю новые, сложные элементы, что стабильности и быть-то еще не может, но все-таки навесили. А если и тренеры так думают? С таким заключением никто в команду не возьмет.
— Что же теперь? Тренируйся — не тренируйся, а на чемпионат не возьмут? — эта мысль жгла, не давала заснуть.
Потом вдруг подумала:
— А на что, собственно, обижаться? Ведь действительно стабильности пока нет. И хорошо, что случайно услышала об этом сейчас, пока еще есть время все исправить. Надо продолжать работать. Нечего обращать внимание на пересуды. Говорят: "Не стабильно летает". Так сделай так, чтобы не было ни малейшего повода придраться к тебе ни у тренеров, ни у соперников.
С этой мыслью я и заснула, решив утром начать "новую жизнь".
Теперь предстояло так построить свои тренировки, так настраиваться на каждый вылет, чтобы одновременно осваивать новые фигуры, экспериментировать и в то же время не срываться, летать стабильно. Совместить эти два дела можно было, лишь усилив подготовку на земле, проигрывая, продумывая полет до мельчайших подробностей. Так день за днем, полет за полетом шла работа над программой чемпионата на этих сборах, потом зимой в Тушино и наконец на заключительном этапе весной в Ессентуках.
Эксперименты мои продолжались, но стали более продуманными и менее поспешными. Кстати, этим занимались все, чуть ли не каждый день облетывая все новые и новые варианты произвольных композиций. Особенно выделялся в этом Володя Мартемьянов — мы с интересом следили, как день ото дня его произвольный комплекс становился все эффектнее и выразительнее, как его красный Як чертит в небе сложные контуры геометрически четких, компактных фигур.
На сборах мы обычно разбивались на группы по три-четыре человека на тот или иной самолет. На нем летали, его обихаживали на земле вместе с авиатехником. Привыкнув к какой-то определенной машине, летчик лишь поневоле потом "прописывается" в другой, хотя редко откажется сделать на этой другой дополнительный вылет. Так было и на тех, последних перед Англией сборах в Ессентуках.
Мартемьянов, Егоров и Каинов тренировались на одном самолете, и Володя, как правило, делал первый вылет, чтобы потом быстрее освободиться и засесть за учебники. Мы с Валей Голдобиной были закреплены за другой машиной, на которой летал и наш тренер Валентин Пономарев.
Обычно каждому доставалось по три вылета в день, но когда появлялась возможность, каждый стремился подняться в воздух еще разок. Случалось это не часто: самолетов было не густо. И как только одна из машин оказывалась свободной, тут же находились желающие "урвать" на ней лишний полет. Особенно в этом преуспевала у нас Света Подоляк. Ее зоркий глаз мгновенно выхватывал на стоянке свободный самолет. Сравниться с ней в этом было трудно: в то время как кто-то лишь начинал думать о сверхплановом вылете, Подоляк уже сидела в кабине и просила по радио разрешения на взлет. Но вот однажды и мне повезло: взглянув на стоянку, я увидела, что Як с бортовым номером 04 стоит неприкаянный. Оказалось, что мартемьяновская группа уже закончила свои тренировки, мне же позарез требовалось попробовать очередной вариант произвольного комплекса. Не мешкая, попросила руководителя полетов разрешить дополнительный вылет. Тот недовольно проворчал что-то, но разрешение дал. Надевая на ходу шлемофон, отправилась к самолету. Как всегда, тщательно осмотрела всю машину, привязалась в кабине ремнями, подала команду:
— От винта! — и запустила двигатель.
Теперь предстояло прогреть его, убедиться, что все в порядке, и можно выруливать. Мысленно я еще раз проигрывала предстоящий полет. Мне казалось, что новый вариант комплекса будет гораздо эффектнее, тем более что первой решила сделать фиксированную бочку на угле сорок пять градусов вверх. Эту скоростную фигуру очень красиво выполнял в начале своего комплекса Мартемьянов, и мне хотелось начать свою программу так же. Поглядывая на закрепленный перед глазами листочек бумаги с нарисованными на нем фигурами, я краем глаза заметила, что в показаниях приборов что-то не так. Еще не понимая, в чем дело, внимательно просмотрела каждый из них. Так и есть! Стрелка тахометра — прибора, показывающего, сколько оборотов в минуту делает винт самолета, безжизненно замерла на нуле. Подвигала рычагами управления двигателем — безрезультатно. Прибор не работал.
По всем инструкциям лететь было нельзя. Правда, при выполнении пилотажа тахометром обычно не пользуются — лишь боковым зрением летчик замечает, что прибор живет и стрелка движется. В принципе можно было отработать и без него, определяя, как обычно, режим работы двигателя по положению рычагов управления, да и просто по звуку. Эта мысль казалась очень соблазнительной, но привычка к педантичному выполнению инструкций оказалась сильнее. Не смогла я заставить себя переступить через принятое раз и навсегда правило — в авиации мелочей нет. Жалея о том, что делаю, и понимая, что теперь дополнительный полет пропал, все-таки выключила двигатель.
— Ну что там? Почему не полетела? — встретил меня руководитель полетов.
— Тахометр не работает.
— В журнал замечание записала?
— Конечно. Только на чем же мне теперь лететь?
Наверное, вид у меня был совсем не веселый, потому что руководитель сжалился.
— Ладно! Сейчас другая машина садится, на ней больше ничего не запланировано. Бери.
Обрадовавшись, я побежала к только что зарулившему самолету. Садясь в кабину, отметила, что на неисправной мартемьяновской ноль-четверке уже работает авиатехник, меняет отказавший тахометр. Дальше все пошло как обычно: взлет, получасовая работа "на точке", посадка. Впереди был выходной день, и мы собирались всей командой отправиться в горы.
В воскресенье солнце светило по-весеннему весело с самого утра. Недалеко от аэродрома виднелись две знаменитые горы: Машук и Бештау. На первую из них мы уже совершили "набег". Теперь настала очередь Бештау. Как обычно, пошли налегке. Настроение у всех было превосходным. На привале кто-то смеялся, кто-то устроился позагорать, кто-то играл в волейбол, кто-то фотографировал.
Володя Мартемьянов в своем неизменном берете и с этюдником под мышкой все искал где бы пристроиться: куда ни глянь — вид, один другого лучше. И вообще все было хорошо: погода нас баловала, летали мы много, готовность к чемпионату повышалась с каждым днем. Так что ничто не омрачало воскресного отдыха, ничто не предвещало трагедии следующего дня. Вечером, отдохнувшие и веселые, мы сидели за ужином в ресторане нашей гостиницы. Оркестр играл популярную мелодию "Русское поле", которую так любил Мартемьянов…
