Расстроенная, я вернулась в свое кресло и вплоть до самой остановки самолета из него не вылезала.
После этого первого полета у меня осталось ощущение, что ничего необычного, пугающего в этом нет. Страхи, навеянные мне бабушкой, оказались напрасными. Однако шишка на лбу напоминала, что, если зазеваешься — хорошего не жди. Может, поэтому слишком яркого, незабываемого впечатления от полета не осталось. И уж, во всяком случае, никакого детского желания стать летчиком у меня не возникло.
Вскоре я поправилась, пошла в школу и почти забыла о своем маленьком авиационном приключении. К тому же во дворе у нас сложилась дружная команда, проблем с тем, чем себя занять, ни у кого не возникало, и времени свободного на воспоминания не оставалось. Нас было десять — двенадцать девчонок и мальчишек, почти все — одногодки. Наше царство: подъезд, двор и прилегающие улицы вплоть до Старого Арбата. Нового Арбата тогда еще не было, он только строился. Одно время нас даже привлекла идея устроиться на эту огромную стройку разбирать старые снесенные дома, а на заработанные деньги съездить на экскурсию, например в Ленинград. Но по малости наших лет, это так и осталось лишь идеей. За самой же стройкой мы следили с неослабным интересом. Нам нравились огромные дома, встававшие рядом со старыми московскими переулками. На их фоне хорошо знакомые нам арбатские улочки казались еще уютнее. Зимой мы частенько играли в популярных тогда "казаков-разбойнйков". Все, конечно, хотели быть "разбойниками". Ареной наших игр были не только дворовые укрытия и крыши гаражей, но и все арбатские переулки, где мы хорошо ориентировались. При этом девчонки носились по улицам с неменьшим азартом, чем ребята.
С Ирой Поповой и Таней Сеницкой мы жили в одном подъезде и виделись особенно часто. У нас было еще несколько подружек, и мы проводили вместе много времени. Ира, от природы артистичная и музыкальная, "выдвинулась" на роль нашего культурного лидера. Она смешно и похоже пересказывала различные эпизоды из фильмов, увлеченно говорила об артистах, увиденных на экране. К тому же ее отец, заслуженный боевой генерал, был военным консультантом ряда известных кинолент, и Ира рассказывала нам о том, какие фильмы вскоре выйдут на экран. В те годы кумирами зрителей были Николай Рыбников, Леонид Харитонов, Вячеслав Тихонов, и каждая новая встреча с ними ожидалась с нетерпением. Ну а когда около нашего дома снимался эпизод угона из гаража "Волги" для фильма "Берегись автомобиля", наши главные киноманки — Ира Попова и Лена Бирюкова просто пропадали около съемочной площадки. Еще бы, ведь там они. видели самого Иннокентия Смоктуновского, наблюдали, как делается кино. Потом, захлебываясь от восторга, они рассказывали о своих впечатлениях, а мы, обижаясь, что подружки не позвали нас с собой, слушали рассказ, боясь пропустить что-либо из их сбивчивого повествования. Кино было неотъемлемой частью нашего существования, не проходило и недели, чтобы вся наша компания не отправилась в "Пламя", "Стрелу" или "Баррикады" смотреть новый фильм. Но не только это было нашим еженедельным развлечением. Мы писали дневники.
Трудно сейчас вспомнить, кто предложил эту идею, но всем она пришлась по вкусу. Дворовая компания "наших мальчишек" и "наших девчонок", объединяясь во время игр, походов в кино и на каток, вела еще в каждой половине и свою обособленную жизнь. И у тех, и у других было о чем рассказать. И вот кто-то из ребят предложил:
— Давайте вести дневники. Вы — свой, мы — свой. Интересно, что каждый из нас напишет?
Решили, что дневники будут вестись по очереди в течение недели, а по субботам мы будем давать друг другу читать написанное. Тут же приобрели две толстые общие тетради и начали наши "летописи".
В долгожданную субботу, вечером, усевшись на широкий подоконник в полутемном подъезде, мы с жадностью набросились на ребячьи записки. Каждую глодал интерес: что же там про меня? Ведь бывало, что мы и ссорились с мальчишками, да и они нас задирали по пустякам.
К общему удивлению, их записи оказались интереснее. Даже об одних и тех же событиях, совместных делах ребята смогли рассказать полнее, чем мы. Они не ограничились лишь констатацией фактов. Мы прочли и о том, как воспринимались ими поступки и слова каждой из нас. Разница нашего и их видения событий была налицо. Одни и те же вещи и слова мы с ними воспринимали явно по-разному. В чем-то это напоминало сюжет вышедшего позже известного французского фильма, где в первой серии одни и те же события показываются с точки зрения жены, а во второй — мужа. Ну а в целом наши мальчишки оказались лучшими литераторами. Мы, естественно, сделали выводы и со следующей недели вели свой дневник уже с большими радением, подробностями и юмором. Так продолжалось более полугода. Потом все разъехались на летние каникулы, кто куда. Вернувшись повзрослевшими до двенадцати-тринадцати лет, мы решили, что таким солидным людям затея с дневниками ни к чему. Но эту тетрадь как память детства до сих пор хранит одна из наших старых подруг.
Примерно в это же время произошло событие, немало удивившее моих домашних. Я вдруг объявила, что готова продолжить занятия музыкой и даже нашла учительницу, которая согласна взять на себя такую обузу. Это выглядело странно, потому что не прошло и двух лет, как почти со скандалом я добилась прекращения подобных занятий. Произошло это так.
Следуя тогдашней повальной моде — учить детей музыке, меня стали приобщать к этому делу лет с пяти. Благо в доме имелось старое немецкое пианино с отломанной подставкой для подсвечника. Глядя на него, можно было представить, как в прежние времена за ним музицировали при свечах какие-то утонченные дамы в длинных, изящных одеяниях. Теперь такую же участь уготовили и мне, хотя с самыми благими намерениями: ребенок должен уметь играть "для себя". Учительница Зоя Владимировна сразу же заверила родителей, что "ребенок страшно способный" и что она сделает из него "второго Бетховена, в крайнем случае, Моцарта". Если учесть, что особым музыкальным слухом и памятью природа меня не наделила, а переписывать ноты мне нравилось куда больше, чем играть на пианино, эти заверения можно было принять, лишь будучи слишком наивным и простодушным человеком.
В общем училась я играть, как говорится, из-под палки. Причем к самой музыке никакого отвращения не питала, скорее, наоборот — она мне нравилась. Все дело было в явном лицемерии и неискренности моей учительницы-мучительницы. За два года эти занятия мне ужасно надоели, и, когда стало известно, что мы уезжаем на новую квартиру, во мне проснулась надежда. Зоя Владимировна тоже жила у Патриарших прудов и не раз говорила, что старается давать уроки рядом со своим домом. Я наивно решила, что уж в такую "даль", как Смоленская набережная, она, конечно, не захочет добираться. Последние занятия на старой квартире прошли при добром согласии сторон. Во мне все пело от предвкушения предстоящей свободы, я старалась изо всех сил, рассчитывая, что скоро увижусь с музыкантшей последний раз.
Вскоре мы устроились на новом месте. Пианино водрузили в большой комнате, но у меня не возникло ни малейшего желания открыть его крышку. Жизнь была прекрасна, осенью мне предстояло идти в первый класс, и мы с бабушкой частенько обсуждали это событие. И вдруг, как гром среди ясного неба, прозвучало, что завтра возобновятся занятия музыкой.
На следующий день появилась Зоя Владимировна и торжественно объявила, что не может бросить дело на полдороге, то есть "не доделав из ребенка Бетховена", и все пошло как и прежде: дважды в неделю мы занимались вместе, фальшиво взятые ноты почти не вызывали протеста, и после каждого урока бабушку уверяли в замечательных успехах ученицы. Обреченно барабаня по клавишам сколько положено, я старалась не показывать отвращения, вызываемого такими уроками. Года два-три все так и тянулось. Родители, похоже, давно уже не питали иллюзий по поводу моих музыкальных способностей, но прекратить занятия почему-то не торопились. К тому времени Зоя Владимировна окончательно поняла: никого не волнует, что играет ее ученица, — главное, чтобы из комнаты неслись звуки погромче. И тогда бравурный "Турецкий марш" Моцарта стал основой моего репертуара на всю долгую зиму, лишь изредка его разбавляли короткие гаммы. Мажорные звуки, постоянно доносившиеся из комнаты, создавали у домашних впечатление полного благополучия. А вот на учительницу марш действовал своеобразно — у нее просыпался аппетит. При первых же его аккордах она доставала из необъятной сумки застывший (ведь на улице было минус двадцать градусов) вафельный стаканчик с мороженым и начинала его поглощать. Это я еще терпела, благо мороженое не было моим любимым лакомством. Но когда однажды она вытащила из сумки крепенький соленый огурец и бутерброд с салом, пристроила их на край клавиатуры и, постукивая пальцем в такт музыке по деревянной крышке пианино, стала закусывать, мое терпение лопнуло. Я решила, что дальше так продолжаться не может. Несколько дней пыталась придумать, как же избавиться от ненавистной музыкантши, но выхода не видела, так как мои прежние просьбы на этот счет пропускались родителями мимо ушей. В общем, все окончилось тем, что на следующем занятии я устроила учительнице одну из тех каверз, которыми, как было написано в одной книге, школьники выводят из себя кого угодно. Конечно, я понимала, что буду наказана, но другого выхода не видела и остановиться уже не могла.
