Хмурый без разговоров уже впился зубами в хлеб с салом – партизанский рацион изобилием не отличался. Я не стал отказываться – стосковался уже по хлебу.

– Что у вас в городе творится, Антон Петрович? – спросил Хмурый, не переставая жевать.

– Звереет немчура, ребятки. – Мужик тяжело вздохнул. – Как город сдали, они словно с цепи сорвались. Комендантский час, сплошные патрули.

– Ну, это мы знаем – видели своими глазами, пока до тебя добирались, – произнёс Хмурый.

– Обыскивают дома, хватают всех подозрительных… А что с нашими пленными бойцами творится… – Антон Петрович сглотнул, а его пальцы нервно сжали край стола. – На бывшем аэродроме «Куликово поле» загоны из колючей проволоки нагородили. Днем‑то по жарище стоят, наши… А эти твари даже воды не дают! Смертность – жуткая! А на Корабельной стороне уже братские могилы роют… не успевают хоронить… Объявления на каждом столбе: «За помощь красноармейцам – расстрел на месте. За укрывательство партизан – расстрел всей семьи». Вчера на Нахимовском проспекте трёх человек повесили. Просто так. Для острастки.

Он помолчал, наливая себе чай, чтобы промочить пересохшее горло.

– Но подполье работает. Мы передаём сведения в «Центр», прячем раненых… Немцы ввели карточки на хлеб, закрыли базары, согнали народ на принудительные работы. Кто не вышел – того в СД[2] забирают. А ещё… – он замялся, – ещё говорят, что в лесу, за городской чертой, творится неладное…

– Ну, про это, отец, мы получше твоего знаем. Как‑нибудь поведаем. Ты лучше вот что скажи: как нам вот этих вот голубчиков найти? – И Хмурый выложил на стол несколько «зольдбухов» уничтоженных сегодня утром фрицев.

Антон Петрович надел очки и взял в руки одну из солдатских книжек.

– Двадцать второй сапёрный батальон? – задумчиво произнёс он. – А это не тот, про который столько слухов по Севастополю гуляет?

– Ну‑ка, ну‑ка? – протянул Хмурый, отодвигая в сторону кружку с чаем. – Чего там интересного про него болтают?

– Да дурь какую‑то и чертовщину. Шепчутся, что какой‑то старик‑бригадефюрер СС из самого Берлина прилетел. С ним какие‑то ящики со странным оборудованием привезли. И ещё говорят, – он опять замялся, – что будто бы колдун он…

[1]Фельджандармерия (нем. Feldgendarmerie) – это полевая жандармерия, выполнявшая функции военной полиции в армиях немецких государств (включая Германскую империю и Вермахт) с середины XIX века до конца Второй мировой войны.

[2]СД (нем. Sicherheitsdienst, Служба безопасности рейха) – это партийная разведка и контрразведка СС, которая в оккупированном Севастополе стала главным органом нацистского террора, тайной полиции и организатором массового уничтожения людей.

Шифровальная машина в углу штабной палатки, расположившейся у края бывшего аэродрома русских «Куликово поле», громко отстучала последнюю переданную комбинацию и замерла. Бумажная лента, тихо шурша, выползла наружу, и Вайстор подцепил её негнущимися пальцами. Потеря «Гиннунгагапа», провал операции, в которой мог погибнуть и сам бригадефюрер, спасшийся лишь каким‑то чудом, болезненно ударили по его самолюбию. Так его еще никто не макал в дерьмо с головой.

Текст из Берлина, в ответ на сообщение о полном провале миссии, был коротким и лаконичным: «Операцию продолжать, несмотря на потери в живой силе и технике. Рейхсфюрер требует результата. Использование архаичных протоколов магического воздействия санкционировано. Конец связи».

– Берлин не принимает оправданий, – тихо произнёс старик присутствующим в палатке Штайнеру, Кранцу и старающемуся не отсвечивать Хоффману.

Старик нервно скомкал ленту и бросил её в жестяную пепельницу, стоявшую на краю стола. От гневного взгляда эсэсовца бумага сначала задымилась, а затем вспыхнула, корчась и сворачиваясь штопором. После этого она рассыпалась чёрным пеплом. И Штайнер, и Кранц ощутили, как всплеск магической активности, исходящий от старика, буквально наэлектризовал воздух в палатке.

– Техника утрачена полностью! Без возможности восстановления! – продолжал бушевать Вайстор, «поедая» светящимися глазами своих помощников. – В Берлине негодуют! Нас не поймут, если результата не будет! Лесной Дух, да еще и неизвестная могучая сила – это лакомый кусок, если нам удастся их подчинить и выкачать из них энергию! Нам дано разрешение на использование ритуала совершенно иного порядка…

Хоффман, стоявший у входа, напрягся от этих слов. Штайнер помрачнел, по всей видимости, он знал, что за этим, но не проронил ни слова. Кранц, сидевший в углу на складном стуле, медленно поднял голову:

– Что ты имеешь в виду, Карл?

Вайстор открыл саквояж, с которым прибыл из Берлина, и достал оттуда толстый фолиант в потёртом переплёте, стянутый ремнём из грубой кожи. На обложке, выжженной кислотой, угадывались руны Старшего Футарка, сплетённые в смертоносный узор, от которого у Штайнера непроизвольно сжалось внутри. Его «печальное» состояние было результатом одного эксперимента, почерпнутого со страниц именно этой древней книги.

– Мы не будем больше использовать магический техно‑эрзац типа «Гиннунгагапа», – произнёс бригадефюрер, потрясая древним фолиантом. – Настоящая магия рождается не от вакуумных ламп и электричества! Мы вернёмся к истокам, камрады – к «языку», который понимает любая сила – к культу «Горячей крови и железной воли»!

– Вот что, ребятки, готовьте алтарь по всем правилам! – И Вайстор передал книгу в руки Кранца. – Главное – приготовьте жертвенные столы из проконнесского мрамора[1], поищите в древних развалинах – их здесь хватает. Железные шесты, вороньи головы, индийская чёрная соль[2]… В общем, всё по списку. И скрупулёзно отберите пленных для заклания – методика в фолианте присутствует.

– Как для заклания? – Хоффман, до этого молчавший у входа в палатку, резко обернулся. В нём давно зрело глухое неприятие всего, что делали эсэсовцы, но теперь это перешло все мыслимые и немыслимые пределы. – Герр бригадефюрер! – Голос майора звучал беспристрастно, но внутри у него всё дрожало от гнева. – Пленные красноармейцы находятся под защитой Женевской конвенции 1929 года. Использование их в качестве… расходного материала для оккультных экспериментов… это военное преступление! – После гибели его батальона майору было уже всё равно, гнева старого эсэсовца он не боялся, ровно как и гнева своего непосредственного командования.

Вайстор даже не взглянул на него, когда глухо прокаркал:

– Майор, ты сражаешься за Рейх или за бумажки, которые нацарапал какой‑то еврейчик в Женеве?

Затем старик резко развернулся, и его ледяные глаза буквально впились в офицера вермахта. – Русские совместно со своей нечистью уже уничтожили весь твой батальон, Хоффман! Хочешь, чтобы они уничтожили всех нас? А они это сделают и не будут пускать сопли, когда настоящих арийцев не останется на этой земле!

Кранц медленно поднялся и подошёл к майору:

– Карл прав, Фридрих. Мы должны это сделать для нашей победы. Жизненная сила этих унтерменшей, недостойных даже чтобы дышать с нами одним воздухом, даст отличный магический поток. И с его помощью мы сможем отомстить нашим врагам за гибель твоих солдат.

Слова Кранца прозвучали как попытка смягчить неизбежное, но Хоффман видел в них лишь циничную попытку придать жуткому древнему ритуалу некое оправдание.

– Распорядитесь, майор, чтобы охрана подготовила отдельный загон для пленных, которых мы отберём, – сухо произнёс Штайнер. – На этом ваша задача заканчивается, герр Хоффман! Идите и старайтесь думать о величии арийской расы, а не о каких‑то там недочеловеках.

– Вольфи, – проскрипел старик, – передай техникам, чтобы разобрали остатки резонатора и вспомогательных узлов. Как закончат, первым же самолётом пусть отправляют всю технику в Берлин Зиверсу. Они нам больше не понадобятся, а он найдёт им лучшее применение. Всё, хватит, – старик резко хлопнул в ладоши, – за работу!