Штайнер кивнул, разворачиваясь на каблуках, и вышел из палатки. Кранц, прижимая к груди фолиант, последовал за ним – когда старый эсэсовец требовал выполнения своих приказов с подобной интонацией, стоило бежать их выполнять со всех ног.

Хоффман задержался на мгновение, бросив взгляд на пепельницу, в которой ещё тлели остатки берлинской шифровки. Внутри него что‑то окончательно надломилось – он так и не смог принять «новые» методы ведения войны, насаждаемые эсэсовцами.

Это была уже не война, в том смысле, в котором её понимал майор. Это была бойня, санкционированная высшим руководством рейха. Убивать пленных в понятии настоящего воина и офицера, каким считал себя майор, было недостойно, бесчестно и позорно. Он больше не желал в этом участвовать. Он хотел уйти, но не знал, как это сделать…

Хоффман вышел из палатки в полном раздрае чувств. Солнце уже клонилось к горизонту, раскаляя бетонные плиты бывшего Севастопольского аэродрома, временно превращенного в лагерь для русских военнопленных. Горячий ветер, гонявший по потрескавшейся взлётной полосе пыль и сухую траву, нёс с собой тяжёлый запах пота и крови.

Хоффман шёл медленно, вокруг суетились часовые, покрикивали на измождённых пленников, многие из которых не доживут до утра, умерев от ран. Большинство из этих несчастных были обречены, а некоторых вообще забьют на алтаре Вайстора не сегодня‑завтра, словно бессловесный скот. Как будто на дворе не просвещённый двадцатый век, а жуткие языческие времена.

Майор остановился у деревянной наблюдательной вышки. Внизу, в одном из огороженных колючкой секторов, плотными рядами сидели и лежали пленные красноармейцы. Человек триста, не меньше. Их состояние было весьма плачевным – ведь в этот сектор сгоняли и стаскивали всех тяжелораненых, которым никто не собирался оказывать никакой медицинской помощи. Скорее всего, их просто добьют в ближайшее время.

Хоффман скрипнул зубами и отвернулся. Где‑то в стороне, за линией полуразрушенных бомбёжкой ангаров, уже начали стучать топоры и молотки, а также мерно скрежетали лопаты о каменистый грунт. Батальон майора, погибший почти в полном составе в лесном ущелье, теперь был заменён бойцами полевой жандармерии, приданным по приказу командования фронтом спецгруппе бригадефюрера СС Вайстора.

Вскоре на поле выполз и сам старик. Похоже, он решил не доверять разметку «жертвенника» своим подручным, а сделать всё сам. Движения старика были точны и лишены суеты. Склонившись над грунтом, он собственноручно чертил линии, по которым солдаты охраны копали неглубокие траншеи.

Когда дело близилось к закату, на подготовленную площадку с тяжелых грузовиков сгрузили две массивные мраморные плиты с остатками древней резьбы. Штайнер, всё‑таки, нашел под жертвенник именно то, что требовал старик. Теперь эти белоснежные камни, некогда уже служившие языческим богам, были готовы вновь вспомнить те далёкие времена.

Из‑за пологой насыпи, под конвоем эсэсовцев с автоматами наперевес, показались первые пленные. Двадцать человек в пыльных гимнастёрках, чудовищно измождённые. Конвой загнал их в специально отгороженный загон, отделённый от остальных красноармейцев.

Вайстор медленно обошёл шеренгу, оглядывая русских своим ледяным взглядом.

– Ты! – Старик ткнул указательным пальцем в жилистого красноармейца с широкими плечами. – И ты. И эти пятеро. Остальных – обратно.

Эсэсовцы оставили отобранных генералом бойцов, остальных погнали под дулами автоматов обратно.

Отбор ритуальных жертв не ограничился одним проходом. Вайстор, словно опытный мясник на скотном дворе, возвращался к загону ещё дважды. Его сухой, негнущийся палец методично указывал на тех, кто, по расчётам бригадефюрера СС, обладал достаточной «жизненной ёмкостью».

Это были крепкие, жилистые мужчины, с горящими от злости глазами, а иногда – просто самые молодые, чья кровь ещё не успела «выгореть» после пленения. Эсэсовцы конвоировали новые партии, отсеивали, перегоняли обратно, пока в отдельном и усиленно охраняемом секторе не оказалось ровно тридцать человек.

Пока генерал СС занимался «отбором сырья», Кранц, не теряя ни минуты, руководил подготовкой ритуального поля. Солдаты полевой жандармерии, приданные спецгруппе, с глухим, тяжёлым стуком забивали в каменистую почву высокие, обожжённые дубовые шесты.

На их верхушках уже были прочно насажены отрубленные головы чёрных воронов. Птиц специально отстреливали в ближайших перелесках ещё днём, по личному приказу Кранца; теперь их безжизненные мутные глаза отражали последние багровые отблески заката.

Фельджандармы, привыкшие расправляться с партизанами и дезертирами, работали молча и быстро, чувствуя неестественную, давящую тяжесть воздуха, от которой ныли виски и пробирал холодок между лопатками. Они словно чувствовали, что вот‑вот здесь должно произойти что‑то страшное и ужасное.

Выкопанные по разметке Вайстора неглубокие канавки, образующие сложный геометрический узор, сначала заполнили обычной каменной солью, взятой с армейского хозяйственного склада. Она поскрипывала под сапогами рассыпающих её солдат, покрывая дно траншей ровным белым искрящимся слоем.

Затем Кранц достал из металлического контейнера увесистый мешок и прошёлся с ним вдоль линий. Он скупо сыпал чёрную соль тонким слоем поверх обычной, шепча себе под нос магические формулы из фолианта. Чёрные крупицы с фиолетовым отливом ложились поверх белого слоя, образуя жуткий, контрастный рисунок.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, но работы не прекратились. На площадку направили мощные армейские прожекторы. Их слепящие, пересекающиеся лучи выхватывали из кромешной темноты силуэты солдат, белоснежные мраморные плиты и тридцать фигур пленных, застывших в ожидании на пятачке земли, огороженной колючей проволокой.

Тени вытягивались, деформировались, сливаясь с очертаниями ритуального круга, превращая бывшую взлётную полосу в подобие театральной сцены, практически готовую к кровавой премьере. Вайстор же, убедившись, что всё идёт строго по плану, молча удалился в штабную палатку.

Внутри, при свете керосиновой лампы, на столе уже лежали раскрытые астрономические таблицы, старинные эфемериды[3] и калькуляционные листы с расчетами движения небесных тел. Оставшись один, он склонился над древним пергаментом, определяя точный час, когда луна войдёт в нужную фазу, а планетарные линии выстроятся в узор, благоприятный для ритуала.

Расчёты заняли почти час. Вайстор водил пальцем по столбцам цифр, сверял лунные фазы с положениями Сатурна и Марса, перечёркивал и снова вычислял. Результат был однозначным: оптимальное окно для «кровавого пробоя» открывалось лишь завтра ночью.

Теоретически он мог бы подождать ещё две недели, до следующего слияния планетарных линий, когда поток энергии стал бы куда мощнее, а сама завеса между мирами истончилась бы до предела. Но ждать он не собирался – Берлин требовал результата здесь и сейчас, да и сама «нечисть», бродившая по окрестным лесам, не стала бы терпеливо дожидаться, пока арийские маги соблаговолят нанести удар. Рисковать было смерти подобно.

Полог палатки откинулся, впуская внутрь сырой ночной воздух. На пороге остановились Штайнер и Кранц. Оба были покрыты слоем пыли, пропотевшие мундиры разили потом, но Вайстора это абсолютно не смущало.

– Герр бригадефюрер, – отрапортовал Штайнер, – подготовительный этап завершён. Алтарь выставлен, соляные контуры замкнуты, шесты с головами воронов установлены по периметру. Тридцать пленных изолированы, охрана усилена. Всё готово к ритуалу.

Вайстор медленно поднял взгляд от пергамента.

– Ритуал переносится на завтра, – сообщил он своим помощникам. – Завтра, после полуночи. Астрологическая конфигурация сегодня не позволит провести пробой без потерь для нас самих. Завтра – идеальный баланс. Идите, камрады. Отдыхайте. Завтра ночью вам понадобятся все ваши силы, и физические, и магические, и ментальные.

Штайнер и Кранц вышли из палатки. Ночь уже полностью вступила в свои права, но вместо привычной духоты их встретила долгожданная прохлада. С прилегающих к аэродрому низин пополз густой молочно‑белый туман. Он обволакивал бетонные плиты, поглощал свет прожекторов, делал очертания лагеря зыбкими и призрачными. Жара, выматывающая нервы вот уже который день, наконец‑то отступила.