– Я хочу ещё раз услышать от тебя: почему нельзя остаться здесь?

– Потому что через два дня лес перестанет быть вашим союзником. Он станет врагом…

– Я хочу ещё раз услышать от тебя: почему нельзя остаться здесь? – Голос командира звучал тихо, но в напряжённой тишине землянки бил по моим «оголенным» нервам. Приключения в Астрале не добавили мне спокойствия.

Павел Николаевич пристально смотрел на меня, не отводя взгляда. В его глазах, наряду с накопившейся усталостью, я видел так и не отпустившее его недоверие. Командир партизан боялся ошибиться в выборе нового места дислокации для своего отряда.

– Потому что через два дня лес перестанет быть вашим союзником, – сказал я твердо, ведь я знал, что так оно и будет. – Он станет врагом…

Павел Николаевич поморщился:

– Что ты такое несёшь, товарищ Самовар? – начал он, но договорить не успел.

Землянка неожиданно вздрогнула. Сначала едва заметно, но затем толчок повторился. Причём, многократно усиленным. Над головой затрещало, с потолка посыпалась земля. Керосиновая лампа на столе подпрыгнула, фитиль выплюнул клуб копоти, а свет замерцал.

Отец Фёдор открыто и, совсем не таясь, перекрестился, а его губы беззвучно зашептали молитву. Но командир и Хмурый не обратили на это никакого внимания, потому как внутри землянки внезапно стало тяжело дышать: воздух превратился в настоящий кисель, а давление скакануло так резко, что заложило уши.

А потом налетел шквальный ветер. Брезентовый полог у входа резко вздулся пузырём и громко хлопнул, словно выстрел. Пламя лампы моргнуло и едва не погасло. Но самое жуткое было еще впереди. Снаружи, за бревенчатыми стенами, лес буквально взвыл.

Это не было последствием сильного ветра, никакой ветер не в силах был сдвинуть деревья с насиженных мест. Однако, вековые сосны стонали, а их корни, вылезшие из земли, извивались, как змеи, перетаскивая лесных великанов на новые места. Казалось, что деревья медленно движутся, окружая лагерь живым зеленым кольцом.

А дальше вообще началось невообразимое: за границей Священной Рощи, там, где обычно царила ночная тишина и покой, поднялся невообразимый гам. Волчье многоголосье, обрушившееся на лагерь со всех сторон, вселяло настоящий ужас. А громогласный рёв медведей заглушил даже вой ветра и скрип оживших деревьев.

– Это что еще за чертовщина? – прошептал командир, выскочивший на улицу, и не понимающий, что вокруг происходит.

Отец Фёдор продолжал истово креститься, совершенно не опасаясь за столь открытое проявление религиозного рвения. Но на него так никто и не обращал внимания – в лагере постепенно нарастала паника. Люди проснулись, похватали оружие, но против кого его применить – не знали.

– Древняя нечисть – Хозяин этих глухих мест… – тихо произнес священник. – И сейчас он нам всем демонстрирует свою власть.

Неожиданно всё оборвалось. Так же резко, как началось. Ветер стих, деревья замерли, звери перестали драть глотку. Наступила мертвая тишина. Но спокойствия в этой тишине не было ни на грамм.

Я пристально взглянул командиру в глаза.

– Я же говорил – Лес не хочет вас здесь видеть.

После того, как командиру отряда удалось погасить волнение среди партизан, сославшись на землетрясение, просыпающийся вулкан и прочие природные катаклизмы, мы вновь вернулись в землянку. Павел Николаевич был бледен – показательное выступление его весьма впечатлило, но взгляд его оставался жестким и прямым, как остро отточенная сталь.

Он, не мигая, смотрел на меня и в его глазах больше не было сомнений. Похоже, что к нему пришло понимание той неодолимой силы, с которой нельзя договориться обычными методами.

– У нас точно есть еще два дня? – спросил он.

– Да, – подтвердил я. – Но завтра ночью вы должны покинуть это место. Иначе…

– Хорошо… – Командир провёл ладонью по лицу, стирая выступившие капли пота. – Мы не самоубийцы.

– Правильное решение, – кивнул я.

Командир перевел взгляд на Хмурого.

– Вася, через полчаса выходим с товарищем Самоваром. Ты, я и Фёдор…

– Может еще бойцов возьмём, товарищ командир? – спросил партизан. – Мало ли…

– Не стоит! – отрезал Павел Николаевич. – Лучше позови ко мне в землянку командиров подразделений и политрука. Надо назначить ответственных на тот случай, если…

– Сплюнь, Павел Николаевич! – теперь Хмурый не дал договорить командиру. – Я чувствую, что всё будет хорошо. Правда, разведка? – спросил он меня.

– Всё будет отлично – комар носа не подточит! – заверил я их. – Вы тут собирайтесь, а я на улице покурю… Куревом не угостите, а то я как‑то «поиздержался».

– Ну, табачок у нас пока что имеется… – Хмурый полез во внутренний карман потертой кожанки и извлёк слегка помятую пачку трофейных сигарет «Eckstein №5». – Правда, не отечественного производства. Держи, разведка! – Он протянул мне картонную коробку и махнул рукой – дескать, забирай все.

– Спасибо, братишка! – Я вытащил сигарету, спрятал пачку в нагрудный карман, а Хмурый в это время чиркнул зажигалкой. Похоже, что тоже трофейной.

Огонь вырвался рыжим язычком, освещая лицо Василия. Я поднёс кончик сигареты к огоньку, прикурил и глубоко затянулся. Терпкий дым с земляной горчинкой обжёг лёгкие, заставив кашлянуть. А я ведь до сих пор и не знал, курил вообще мой реципиент или нет.

Я вышел из землянки на свежий воздух. На улице уже всё успокоилось, хотя напряжение всё ещё висело в воздухе. Я отошёл в сторону, к самому краю лагеря, нашёл глазами старое поваленное непогодой дерево, и уселся на его толстый ствол, сплошь обросший мхом и лишайником.

Рядом со мной, буквально в полуметре, воздух вдруг едва заметно задрожал. Это было похоже на марево, когда воздух дрожит над раскалённым асфальтом. Присмотревшись, я узнал в этом мареве призрака. Его изумрудное сияние было приглушённым, почти незаметным, чтобы посторонние не смогли его разглядеть.

– Вот это представление устроил Лесной Хозяин! – восторженно поделился со мной призрак. – Даже меня проняло, хоть я и бесплотный дух. А уж людишек – и подавно!

– И это весьма помогло, – мысленно ответил я тихо, попыхивая цигаркой. Огонёк сигареты ярко вспыхивал во время каждой затяжки. – После такого представления и уговаривать особо не пришлось.

– Еще бы! – воскликнул дух. – Ну, не дураки же они, чтобы не понять, что спорить с такими силами‑ бесполезно. Главное, чтобы не решили, что это твоих рук дело, – заметил Агу. – Ведь простые люди боятся того, чего не понимают.

– Пусть думают, что хотят. – Я стряхнул пепел на землю. – Главное – люди целы будут…

И в этот момент я почувствовал тяжёлый и оценивающий взгляд из темноты. Леший был где‑то рядом, наблюдая за итогами своей работы. Я не стал оборачиваться к лесу, и как‑то еще его искать понимая, что увидеть всё равно не смогу.

Я просто незаметно для партизан кивнул головой в сторону чащи – в самые непролазные заросли, и мысленно произнёс, надеясь, что Леший меня обязательно «услышит»:

– Благодарствую, Корневич! Помощь пришлась как нельзя кстати.

Ветви ближайшего куста едва заметно шевельнулись, словно в ответном кивке. Сухие листья прошуршали, хотя ветра и в помине не было. А затем ощущение присутствия исчезло, растворившись в ночном мраке.

Вскоре из землянки вышли Павел Николаевич, отец Фёдор и Хмурый. Собранные, вооруженные и готовые к походу.

– Выходим, – произнёс командир, – мы готовы.

Его взгляд до сих пор оставался тяжёлым, но уже без той скрытой угрозы и недоверия, что сквозили в нём раньше.

– Вот и отлично! – Я бросил окурок на землю и раздавил его каблуком сапога, словно ставя окончательную точку в нашей договорённости.

И мы дружной командой двинулись к каменоломням. Лес встретил нас непривычной тишиной, подсунув под ноги удобную протоптанную тропинку. Лунный свет пробивался сквозь кроны деревьев, освещая дорогу серебристыми лучами.