– Странно, товарищ командир… – пробормотал Хмурый, изумлённо оглядываясь по сторонам. – Мы вроде бы всю округу здесь истоптали вдоль и поперёк, а такой удобной тропы, выходящей прямо к лагерю, не видели. Тут еще вчера такие заросли были – сам чёрт ногу сломит!

Он посмотрел на меня с немым вопросом в глазах, но вслух спрашивать не стал.

– А её тут вчера и не было, – усмехнулся я.

– Да как так‑то? – не поверил мне Василий. – Чтобы такую тропу протоптать, не один год по ней ходить надо!

– Не надо ничего топтать, когда Лесной Хозяин доволен, – спокойно пояснил я, не сбавляя шага. – ОН в своём лесу и не такое может – он здесь почти всесилен. И если с ним поддерживать хорошие отношения, он и впредь будет помогать.

– Помогать? – переспросил Павел Николаевич, с интересом глядя на бегущую перед нами «тропу».

– Помогать, – кивнул я, повернувшись к Павлу Николаевичу. – Ведь он, как никто другой, может запутать и сбить врага со следа. Для немцев этот лес станет могилой, а нам поможет уцелеть.

Партизаны переглянулись. В их взглядах читалась смесь суеверного страха и надежды. Дальше наш небольшой отряд шёл молча. Хмурый то и дело настороженно зыркал по сторонам, словно ожидая, что из темноты вот‑вот выпрыгнет сам леший.

Павел Николаевич шагал твердо, но рука его постоянно покоилась на кобуре. Мои товарищи словно что‑то чувствовали. Не умом, не логикой, а каким‑то древним, доставшимся нам от наших пращуров чутьём, что лес вокруг не просто деревья, кусты и животные – нет, он нечто большее.

Только отец Фёдор шел спокойно. Он не оглядывался, но я видел, что его губы беззвучно шевелятся. Но никакой исходящей от него силы я не наблюдал. И еще я чувствовал, что священник не боялся. Он признавал существование потусторонних сил, как нечто само собой разумеющееся.

Для него это было не суеверие, не наваждение, не «опиум для народа», а проявление сил, с которыми веками боролась его вера. Но именно в этот момент эта древняя сила была на нашей стороне, и поэтому священник не проявлял свою силу.

– Чует Лесного Хозяина этот Жрец, – мысленно отметил Агу, парящий над нашими головами невидимым пятном. – У него явный дар, пусть он и не умеет им правильно пользоваться.

– А кто бы его научил? – так же мысленно ответил я. – Церковь вообще считает магию и колдовство Злом.

– Странно это, – ответил Агу. – Никогда поклоняющиеся Папею так не считали. Когда же их вера претерпела такие противоестественные изменения?

Лес постепенно редел. Воздух тоже изменился: исчез запах хвои и прелой листвы, ему на смену пришел запах пыли, холодного камня и извести. Вскоре лес совсем закончился, и мы вышли к древним каменоломням.

Белесые скалы, изрезанные глубокими штольнями старых выработок, под скудным лунным светом, выглядели весьма неприглядно и пугающе. Тени от каменных глыб ложились на землю длинными изломанными полосами. Ветер гулял меж каменных куч, издавая низкий воющий звук, залетая в заброшенные шахты.

Мы спустились вниз по каменной осыпи, а затем запетляли меж каменных валунов в поисках нужной штольни.

– Что ищем? – поинтересовался у меня Хмурый, окидывая взглядом нагромождение растрескавшихся глыб.

– Вход уже где‑то рядом, – тихо произнёс я, останавливаясь у отвесной и приметной стены карьера. – Ты лучше дорогу запоминай, – посоветовал я.

Луна скользнула по поверхности камня, выхватывая из мрака древние наскальные рисунки: солнце, звёзды, звери, люди – петроглифы.

– Что это? – озадачился Хмурый, указав пальцем на выбитые в камне фигурки. – Тоже какая‑то… магия? – Было заметно, что слово «магия» далось ему с большим трудом.

– Нет, – ответил я, – просто наскальная живопись. Творчество древних людей. Хотя для них эти фигурки тоже несли некий сакральный смысл. – Пойдем дальше, а это место запомните, оно – первый ориентир.

Агу завис прямо над стеной, указывая, куда следует двигаться дальше. Но я и без него это отлично помнил. Хорошо, что его изумрудное сияние было видно только мне. Хотя, отец Фёдор время от времени подозрительно оглядывался, словно чувствовал близкое присутствие призрака. Однако, никакой враждебности не проявлял.

Мы прошли еще немного, и я, наконец, увидел ту едва заметную щель, скрывающуюся за оползнем. Я шагнул к завалу и указал на неприметный проход своим попутчикам.

– Вход здесь, – предупредил я партизан. – И внимательно смотрите под ноги – здесь легко свернуть себе шею.

Все по очереди протиснулись в узкий лаз. Воздух сразу изменился – стал сухим, застоявшимся и пахнущим древней пылью. Командир и Хмурый вооружились фонариками, которые прихватили с собой. Тишину старой выработки разогнали жужжащие звуки маленьких динамо‑машин автономных «жучков».

Каменные стены заблестели в свете электрических ламп, высвечивая следы в породе, оставленные древними кирками. Мы же постепенно спускались всё глубже и глубже. Исчезли все звуки внешнего мира. Здесь, в этих шахтах, царила мёртвая тишина.

– Запоминайте дорогу, товарищи, – произнёс я, нарушая общее молчание.

Голос прозвучал неожиданно громко, а его эхо побежало вперёд, теряясь в темных разветвлённых лабиринтах. – Желательно знать «на зубок» каждый поворот и развилку…

– Предлагаешь метки ставить? – уточнил командир.

– Можно, но только особые – чтобы фрицы не догадались, если вдруг сюда сунутся, – предостерёг я. – Можете еще записать там… Зарисовать, наконец.

– Тогда сильно не торопись, – попросил Павел Николаевич, раскрывая командирский планшет.

Я снизил шаг, терпеливо дожидаясь, пока партизаны претворяли мои советы в жизнь – время до рассвета еще было. В этот раз я не был намерен рисковать.

Шахта расширилась, превратившись в высокий сводчатый тоннель, но, пройдя еще какое‑то расстояние, приходилось пригибаться и протискиваться бочком.

Оставив за спиной высохшее русло подземной реки, мы свернули за очередной поворот, и тоннель вдруг оборвался. Перед нами открылось огромное пространство. Я остановился, затаив дыхание, хотя видел эту величественную картину уже во второй раз.

Партизаны тоже замерли, поражённые открывшимся видом – перед ними расстилался настоящий подземный город. Улицы, спускающиеся террасами вниз. Дома с колоннами, высеченные из каменного монолита. Их, так же, как и меня поразило «городское освещение» – вентиляционные шахты, пропускающие с помощью системы зеркал свет с поверхности земли.

Правда, сейчас это был тусклый лунный свет, а вот при свете дня всё здесь заиграет поистине неведомыми красками. Жаль, что я пока не смогу увидеть этого чудесного подземного каменного царства, освещенного солнечными лучами.

– Ну вот, товарищи, – произнёс я, разведя руками, словно собирался объять лежащий у моих ног город. – Как, впечатляет?

– Никогда такого не видел… – признал Павел Николаевич.

– Ты как это место нашёл, разведка? – Хмурый резко повернулся ко мне. – Я вырос здесь. Да мы в этих старых катакомбах еще пацанами играли… Но, чтобы здесь такое чудо было… Это же настоящий город!

– Очень странный ты разведчик, товарищ Самовар, – тихо произнёс Павел Николаевич, пристально глядя на меня. – И человек необычный…

– Если вообще человек, – шепотом произнес отец Фёдор, но все остальные прекрасно его услышали в тишине мёртвого города.

– Сейчас это не важно, – зыркнув исподлобья на попа, произнёс командир. – Главное, что он наш, советский! И бьёт вражину, напавшую на нашу землю со всем прилежанием! А уж кто он там – гордый внук славян, иль финн, тунгуз, иль друг степей калмык[1], иль вовсе… Не важно – в Советском Союзе все равны!

[1] Перифраз строчки стихотворения А. С. Пушкина ' Я памятник себе воздвиг нерукотворный'.

Возвращение в штаб 22‑го сапёрного батальона напоминало похоронную процессию. Обгоревшие и пробитые осколками остатки техники, выжившие бойцы с пустыми взглядами, перед глазами которых до сих пор стояли их умирающие камрады, превращающиеся под действием магии эсэсовцев в глубоких стариков, а после и вовсе рассыпающиеся серым невесомым прахом.