Николь стояла у косяка. Она наблюдала все что я сделал, от начала до конца, не сказав ни слова. Когда я поднял взгляд, она чуть кивнула.

Я вернулся в гостиную. За столом все сидели не шевелясь, никто не решался ни заговорить, ни выйти.

Преподобный Хоторн смотрел в скатерть. Артур теребил незажженную сигарету. Бернис не дышала. Маргарет все так же держала руки сложенными.

Сюзан сидела прямо. Лицо у нее было спокойное, только две красные точки на скулах выдавали, что́ ей стоит это спокойствие. Я не сел. Подошел к елке и остановился рядом.

— Сюзан, вы не могли бы зайти в кабинет?

Она подняла глаза, встала и пошла ко мне. Но перед этим, не выдержав, на одно мгновение перевела взгляд, но не на меня, а в другую сторону.

На елку.

Одно движение глаз. Быстрое, непроизвольное.

Мы зашли в кабинет. Я плотно закрыл дверь. Сюзан уселась на стул.

— Машины у вас нет. Вы пришли сюда на ужин, за окном метель, под окнами свежий снег без единого следа. Вынести что-нибудь из этого дома незаметно сейчас невозможно. — Я говорил ровно, без обвинительной интонации, никого не пугая. — Скажите мне, где то что вы взяли, и разговор закончится здесь. Если я звоню в дежурную часть Бюро, приедут другие люди, и разговор будет иной. Только продолжится не в этой гостиной.

Сюзан молчала и смотрела на скатерть. Тогда я вышел из кабинета и подошел к дереву. Нижние шары легкие, одинаковые, из магазина «Шайни Брайт».

Я снял первый, затем второй, потряс у уха. Пустые, как и положено.

Взял другие висевшие повыше. Эти шары тяжелее, старинные, выдутые вручную, со стенками потолще.

Я снимал по одному, взвешивал в ладони и возвращал на место. На уровне моего плеча, чуть правее середины, висел шар из толстого темно-красного стекла, с чуть неравномерным блеском. Заметно тяжелее соседей по тому же ряду.

Я снял его и подержал в ладони. Вернулся с ним обратно в кабинет. Сюзан хватило одного взгляда на шар в моей руке чтобы кровь отхлынула у нее от лица.

Прескотт сказал негромко:

— Жена привезла из Праги. Шестьдесят восьмой год, до августа. Богемское стекло, советского производства. Очень качественная вещь.

Я подержал шар секунду дольше, чем нужно. На внутренней резьбе, под колпачком, виднелась тонкая царапина. Свежая, поверх старой патины, от чьих-то ногтей, торопливо открутивших колпачок.

Я отвинтил металлический заслонку. Перевернул шар над раскрытой ладонью.

В ладонь выпала аккуратно скрученная микропленка, чертежи системы спутниковой связи «Хьюз Нетворк Системс», уменьшенные оптическим способом в десятки раз и упакованные таким образом, что спокойно влезли в полую елочную игрушку.

Сюзан посмотрела на контейнер у меня в ладони. Голос у нее был тихий и усталый, без агрессии:

— Я взяла его потому, что он полый и крышка откручивается. Я не знала про Прагу. — Она замолчала и добавила с вызовом. — Военные делают системы слежки за обычными людьми, а они имеют право знать об этом.

Я посмотрел на нее. Двадцать два года, Джорджтаун. Я не стал спорить с ней про слежку, войну и военные заказы, сейчас не то время и не то место. Сказал только:

— Из-за такой утечки, Сюзан, могут погибнуть люди. И американские и советские.

Она опустила глаза.

Я держал в левой руке шар, в правой пленку. Богемское стекло из Праги, август шестьдесят восьмого, когда советские танки вошли в Чехословакию, и американские военные чертежи, спрятанные внутри.

Сюзан этого не знала. Она просто выбрала шар, который выглядел достаточно полым.

Я положил пленку в карман пальто. Вернулся обратно в гостиную, на ходу аккуратно завинтил колпачок и повесил шар на ту же ветку, с которой снял.

Затем я снова вернулся в кабинет, вывел Сюзан и прикрыл дверь. Николь и Кэрол тоже вышли. Мы остались вдвоем.

— Генри, — сказал я. — Послушайте меня внимательно, потому что то, что я сейчас скажу, я повторять не буду.

Он кивнул, стараясь не глядеть мне в глаза.

— Сюзан ваша племянница. Ей двадцать два года. Если я сегодня запишу все это в протокол и передам куда надо, ей предъявят попытку передачи материалов с грифом «секретно». Это пятнадцать лет в федеральной тюрьме без вариантов. Адвокат, газеты, телевидение, имя в досье до конца жизни. Никакой карьеры, никакой Джорджтаунской магистратуры, ничего.

Прескотт молчал. Я вынул пленку и отдал ему.

— Чертежи у вас. Вы должны отвезти их завтра же на работу и сдать по акту. Никто, кроме нас о случившемся не узнает. — Я выдержал паузу. — Но это произойдет только при одном условии.

— Каком?

— Сюзан больше никогда не будет делать ничего подобного. Она не будет участвовать в политических играх, в журналистских расследованиях или в студенческих кампаниях. — Я смотрел ему в глаза. — Если до меня дойдут хоть какие-то слухи о том, что она снова подбирается к таким бумагам, у вас обоих будут очень большие проблемы. Без рождественских чудес.

Прескотт сглотнул, кивнул несколько раз подряд.

Я открыл дверь и снова кивнул Сюзан. Она вошла, села на краешек кресла и подняла на меня глаза.

— Сюзан. Вы не пойдете под следствие. — Она не поверила своим ушам. — Я делаю это не ради вас, и не потому, что я согласен с тем, что вы сделали. Это ради вашего дяди, который двадцать лет проработал на очень ответственной должности, и ради вашей тетки, которая не может сказать ни слова, потому что ошеломлена случившимся. И потому что сегодня Рождество.

Она открыла рот, но ей хватил ок а промолчать.

— Но это работает только сегодня и один раз, — сказал я. — Если я еще хоть раз услышу что вы снова замешаны в подобной истории, пощады больше не будет. Вы поняли?

Она кивнула.

— Скажите вслух.

— Я все поняла.

— Кому вы планировали передать чертежи?

— Никому. — Голос у нее был тонкий. — Я хотела отдать в «Вашингтон Пост» после праздников. Сама. Я не знаю никаких связных. Я просто… думала, кто-то должен это сделать.

— Какому репортеру вы хотели отдать?

— Я нашла в газете статью против войны. Я хотела позвонить ему.

Я посмотрел на нее. Похоже было на правду, ей всего двадцать два года, идеализм пополам с самонадеянностью, и ни малейшего представления о том, как работают настоящие шпионы.

— Пленка у вашего дяди, — сказал я. — Считайте, что вы ее не брали. Идите к столу. Доедайте ужин. Больше никогда не делайте такого.

Сюзан вышла. Прескотт остался стоять, опершись о край стола и прикрыв глаза. Когда открыл, в них стояли стариковские слезы.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодарите. — Я застегнул пальто. — Просто проследите за ней. Чтобы такого не повторялось.

Из дома мы вышли втроем. Метель чуть стихла, ветер ослаб, небо на северо-западе начинало светлеть прорехами, буря уходила.

Снег по щиколотку, наши собственные следы сюда уже почти заметены, и мы шли по новой, прокладывая обратный путь.

Кэрол шла рядом со мной и молчала. Потом, не поворачивая головы спросила:

— Ты всегда такой?

— Какой?

— Не можешь просто поужинать.

Николь шла на полшага впереди и не оборачивалась. Но когда она повернула голову, я увидел, что она улыбается.

— Не всегда, — сказал я. — В отпуске бываю другим.

— Разве ты уже был в отпуске? Ты работаешь первый год.

Возразить было нечего.

Дома Уолтер все еще дремал у телевизора. Брут уснул у него на коленях, развалившись во все стороны. Кассия встретила меня в прихожей и посмотрела снизу вверх, серьезно, как всегда.

Из кухни вышла мать, вытирая руки.

— Нашли что потеряли?

— Все в порядке.

Она посмотрела на меня.

— Тогда садитесь, — сказала она. — Пирог еще теплый.

Я снял пальто и повесил на крюк, повыше, где собаки не достанут, отправился на кухню.

За окном утихала метель. В камине тлели дрова. Кэрол отрезала мне щедрый кусок пирога, а Николь налила кофе.

Уолтер всхрапнул и пробормотал что-то про «Долфинс». Элен села напротив, положила теплую, в мелких морщинах руку на мою ладонь, и ничего не сказала.