— Оль, — она обняла меня. — Мы же подруги. Мы всегда будем вместе. Что бы ни случилось.

— Всегда, — я обняла её в ответ.

Из гостиной доносились звуки — Инга спорила с Лерой о том, как правильно нарезать салат, а Лера доказывала, что её способ «быстрее и веселее». Я улыбнулась. Эти споры были частью нашей традиции, таким же обязательным атрибутом Нового года, как оливье и мандарины.

— Идите сюда! — крикнула Инга. — Лера опять пытается испортить оливье!

— Я не порчу! — возмутилась Лера. — Я модернизирую!

— Модернизировать классику — значит портить! — Инга стояла на своём.

— Девчонки, — я вошла в гостиную, за мной — Кристина. — Хватит спорить. Режем так, как всегда. По рецепту Маши.

На секунду повисла тишина. Имя Маши, произнесённое вслух, всегда создавало этот момент — тишину, полную памяти. Но теперь она не была тяжёлой. Она была светлой.

— По рецепту Маши, — кивнула Инга. — Так и режем.

Лера вздохнула, но спорить не стала. Она взяла нож и начала резать огурцы так, как это делала Маша — мелкими, аккуратными кубиками. Я смотрела на её руки и думала о том, как много лет назад Маша учила нас этому способу, доказывая, что «мелко — значит вкусно».

— Помните, как она нас учила? — спросила я, садясь за стол.

— Помню, — Кристина улыбнулась. — Я тогда сказала, что это не имеет значения, и она обиделась.

— А потом не разговаривала с тобой целый день, — добавила Инга.

— А потом принесла мне салат, который сама нарезала, — Кристина покачала головой. — Сказала: «Попробуй и скажи, что не имеет значения».

— И что ты сказала? — спросила Лера.

— Что имеет, — Кристина улыбнулась. — И с тех пор всегда режу мелко.

Мы рассмеялись. Смех был лёгким, настоящим, таким, каким он может быть только между людьми, которые прошли через огонь и воду вместе.

Я смотрела на подруг — на Кристину, которая резала огурцы, на Ингу, которая колдовала над селёдкой под шубой, на Леру, которая пыталась незаметно стащить кусочек оливье, — и чувствовала, как внутри меня разливается тепло. Не то, которое бывает, когда всё хорошо. А то, которое бывает, когда знаешь, что справишься с любым «плохо». Потому что ты не одна.

— Оль, — Инга подняла голову. — А ты что застыла? Иди помогай.

— Иду, — я взяла нож.

Мы готовили ужин вчетвером, как делали это всегда. Салаты, горячее, пирог, который Кристина пекла по рецепту Жени. Женя всегда говорила, что её пирог — «самый простой в мире», но никто не мог его повторить. Кристина научилась — после долгих попыток, после того как пересмотрела десятки видео и перечитала сотни рецептов. Она сказала тогда: «Я должна уметь печь её пирог. Пока я пеку его, она здесь».

И она была здесь. В каждом кусочке, в каждом глотке чая, который мы пили после, в каждой улыбке, которой мы обменивались. Женя, Маша, Даша — они были здесь. Не так, как мы хотели бы. Но они были.

— Оль, — Кристина поставила пирог на стол. — Ты сегодня какая-то... спокойная.

— Спокойная, — я кивнула. — Впервые за два года.

— Это из-за него? — она улыбнулась.

— И из-за него, — я не стала отрицать. — И из-за себя. Я поняла... я поняла, что можно ждать по-разному.

— Как?

— Можно застыть во времени, — я посмотрела в окно. — Жить прошлым, не двигаться, не дышать. Ждать, пока что-то изменится. А можно... можно жить. Помнить, надеяться, ждать. Но не останавливаться.

— И ты выбрала второе, — Кристина взяла меня за руку.

— Я выбрала второе, — я кивнула. — Не потому, что я перестала их ждать. Я не перестану. Никогда. Но я поняла, что можно ждать и жить одновременно.

— А они бы хотели, чтобы ты жила, — Кристина улыбнулась. — Ты знаешь.

— Знаю, — я посмотрела на неё. — Теперь знаю.

Инга закончила с салатами, Лера накрывала на стол. Я смотрела на эту картину — обычную, тёплую, домашнюю — и думала о том, как много изменилось за два года. Как из хаоса, боли, отчаяния родилось что-то новое. Не вместо старого. Вместе с ним.

В дверь позвонили.

Я пошла открывать, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Не от волнения — от предвкушения. От того, что я знала, кто стоит за дверью.

Я открыла.

Андрей стоял на пороге. В тёмном свитере, с непокрытой головой, и снег таял в его волосах, превращаясь в мелкие капли, которые блестели в свете лампы. В одной руке он держал шампанское, в другой — пакет с мандаринами. И улыбался той самой мягкой, спокойной улыбкой, которую я полюбила больше всего на свете.

— С Новым годом, — сказал он.

— С Новым годом, — я шагнула к нему, обняла.

Он пах морозом и снегом, и чем-то ещё — тем самым, горьковатым, мужским, что я почувствовала в первый раз у аэропорта. Тогда этот запах бесил меня. Теперь он был самым родным в мире.

— Ты замёрз? — спросила я, отстраняясь.

— Немного, — он вошёл в прихожую, повесил пальто. — Но оно того стоило.

— Чего?

— Увидеть тебя, — он поцеловал меня в лоб. — Ты сегодня красивая.

— Я всегда красивая, — я улыбнулась.

— Всегда, — согласился он.

Мы прошли на кухню. Девчонки встретили Андрея радостными возгласами — за этот год он стал своим. Кристина наливала ему чай, Инга рассказывала о новостях, Лера шутила, что «мужчина в доме — это хорошо, но шампанское — лучше».

Андрей сел за стол рядом со мной, и я чувствовала тепло его руки, которой он обнимал меня за плечи. Я смотрела на него, на подруг, на ёлку, которая сияла огнями в гостиной, и думала о том, как много изменилось за эти два года.

Мы поужинали, как всегда — долго, с разговорами, смехом, воспоминаниями. Говорили о том, что было, что есть, что будет. Инга рассказывала о работе — она сменила её после того, как её уволили в тот самый Новый год, и теперь работала в благотворительном фонде, помогала семьям, которые, как и мы, ждали своих близких. Кристина закончила курсы психолога и вела группу поддержки для тех, кто пережил потерю. Лера открыла маленькую пекарню и пекла пироги по рецепту Жени — они стали её фирменным блюдом.

А я... я жила. Работала, встречалась с Андреем, помогала девчонкам в группе поддержки, ждала. Каждый день. Каждую ночь. Но теперь это ожидание не было мучительным. Оно стало частью меня — как дыхание, как сердцебиение.

После ужина мы перешли в гостиную. Ёлка стояла в углу, пушистая, зелёная, с теми же игрушками, которые мы собирали годами. На верхушке — звезда, которую Маша купила в нашу первую новогоднюю ночь в этой квартире. Она сказала тогда: «Эта звезда будет приносить нам удачу». И мы смеялись, но повесили.

Я подошла к полке, где стояли фотографии. Взяла одну — ту, где мы все вместе. Кафе, чашки кофе, смеющиеся лица. Маша, Женя, Даша. Такие живые, такие настоящие.

Я смотрела на их лица и чувствовала, как к горлу подступают слёзы. Но я не плакала. Я улыбалась.

— Привет, девочки, — прошептала я. — Скоро Новый год. Второй без вас. Я всё ещё жду. Я всегда буду ждать. Но я... я больше не боюсь. Я поняла, что можно ждать и жить. И я живу. Я надеюсь, вы не сердитесь.

Я провела пальцем по стеклу, касаясь их лиц.

— У меня есть Андрей, — продолжила я. — Вы бы его полюбили. Маша, ты бы сказала, что он слишком серьёзный, но я бы тебя не послушала. Женя, ты бы стала расспрашивать, кто он, откуда, сколько зарабатывает, и он бы смутился. А Даша просто улыбнулась бы и обняла меня. Вы бы его полюбили. Я знаю.

Я поставила фотографию на место.

— Я вас люблю, — сказала я. — Я всегда буду вас любить. И я буду ждать. Всегда.

— Оль? — голос Андрея раздался сзади.

Я обернулась. Он стоял в дверях гостиной, смотрел на меня. Наверное, слышал.

— Ты говорила с ними? — спросил он, подходя ближе.

— Говорила, — я кивнула. — Рассказывала о нас.

— И что они сказали?

— Сказали, что рады, — я улыбнулась. — Что я наконец-то перестала быть дурой.

Он улыбнулся, обнял меня. Я прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, его рук, его сердца.

— Андрей, — сказала я. — Я не перестала их ждать. Я никогда не перестану.