— Видел я их могущество! — презрительно бросил Парсифаль. — Они не сумели справиться с одним-единственным рыцарем-бродягой, с этим самым Тельрамундом. А я немало уплатил твоему Старцу. И помню об этом.

— И я помню. Но тут уж не моя вина. Придется ассасинам в следующий раз помогать нам бесплатно. Я позабочусь об этом. До меня дошло, что Саладин умирает. Думаю, после его смерти там настанут веселые времена, и нам надо будет постараться подольше продлить войну мусульман с христианскими странами, чтобы хорошо попало и тем и другим. Ну а когда мусульмане выживут христиан оттуда, мы напишем историю Крестовых походов, в которой докажем, что Бог, кто бы и как бы Его ни называл, был вовсе не на стороне крестоносцев. Век за веком мы будем переписывать эту историю, внушая презрение к алчным рыцарям, которые пошли воевать не за Святую землю, а, как мы напишем, только ради богатства и власти! Мы заставим смеяться над ними, а смех убивает лучше ваших мечей. Куда лучше! С рыцарством надо кончать, магистр. Вы-то это отлично понимаете. А еще нужен страх! С теми, кто живет в страхе, ничего не стоит справиться. Вот для этого и нужны ассасины, которые являются из-за угла ночью и днем, посреди толпы, в городе и в пустыне. Их кинжалы достают воинов и герцогов, отравленные шипы впиваются во всякого, кто мешает Старцу горы. Так пусть ему мешают те же, кто мешает нам!

Парсифаль продолжал крутить железным прутом в очаге, с кажущимся невниманием прислушиваясь к бесконечной болтовне бен-Рувима. Тот говорил о том, о чем колдун давно думал и сам, но воодушевление шпиона тревожило магистра. Колдун отлично знал, что Шмуль работает на самых разных хозяев, выбирая, кто в какой момент ему выгоднее. Правда, с тамплиерами он был связан уже много лет, и у ордена не было случая усомниться в преданности «оборотня», как звали его меж собой великий магистр и его помощники. Братство Грааля какое-то время относилось к бен-Рувиму осторожно, однако его широчайшие возможности, возникшие благодаря налаженным связям в самых различных странах, заставили Парсифаля приблизить его к себе. Сейчас тамплиер доверил опытному шпиону то, что полагал важным, может быть, самым важным в делах братства. И в этот момент вдруг усомнился: а считает ли сам бен-Рувим, что задуманное ими жертвоприношение действительно имеет такое огромное значение?

— Но ты не веришь, что принесение жертвы приблизит нашу власть? — спросил магистр.

Однако смутить бен-Рувима было сложно.

— О, я верю, что эта жертва нужна! — воскликнул он. — Другое дело, для чего.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да то лишь, что мы с вами по-разному понимаем, что значит наша власть. Я верю, что она будет нашей (а, значит, и моей), когда меня уже давно не будет на земле. А вам хочется огромной власти при вашей земной жизни, потому что вы ведь не верите до конца в бессмертие души? Тайные знания именно этим и искушают: кажется, что становишься всесильным, и вдруг в ужасе понимаешь, что при этом ты смертен! А вы хотите бессмертия здесь, на земле, потому что Князь властвует здесь. Так ведь?

Огонь наконец охватил дрова целиком, и алые сполохи заиграли на каменных стенах и на коврах, на дубовой столешнице, забрызганной вином, будто кровью.

Парсифаль отставил железный прут и повернулся к бен-Рувиму:

— Я знаю, чего я хочу, Шмуль. И более того — знаю, чего хочешь ты. Да, мне нужно ускорить приход Князя Тьмы, и я верю, что смогу до этого дожить. Я не собираюсь умирать в шестьдесят или семьдесят лет, потому что знания дадут мне возможность пробудить во плоти древнюю силу. Ведь библейские патриархи жили по восемьсот-девятьсот лет, верно? Ной, к примеру...

Шпион устало вздохнул:

— Ах, до чего вы любите верить тому, что написано! Ведь это все — притчи. Библия вообще такая книга, где одни притчи. Кто сможет сейчас доказать, сколько лет жил Ной? И вообще, жил ли? Мало ли что там понаписали!

— Ах, вот как! — засмеялся Парсифаль. — Ты не веришь Ветхому Завету? Впрочем, я отлично знаю, что Ветхим Заветом иудеи лишь прикрываются. Талмуд — вот ваша священная книга.

— И ваша, — смиренно напомнил бен-Рувим.

— Да, и моя. Но Священное Писание нельзя отрицать, иначе против чего, то есть против Кого, мы боремся?

Шмуль не ответил, глядя на пляшущее в очаге пламя. Сумей Парсифаль сейчас увидеть выражение его глаз, он бы легко прочитал мысли шпиона. Но тот знал, что его взгляд не так легко поймать.

— Вы должны теперь надеяться на второе сочетание звезд, — сказал он. — И тут уже нельзя ошибиться.

— Еще бы! — кивнул магистр. — Следующее подобное сочетание будет лишь через семьсот двадцать пять лет![591]

За это время власть христиан станет прочнее, и одолеть ее будет куда трудней.

— Вы ошибаетесь. Очень ошибаетесь. За сотни лет ее ослабят распри внутри самой церкви. Ведь вот она уже раскололась пополам[592]. И будет еще хуже: пока что раскол не коснулся сути этих ваших таинств и прочей чуши, которая так примазывает глупцов к их глупой вере. А потом наверняка найдутся раскольники, которые пойдут дальше и назовут бредом поедание хлеба под видом плоти собственного Бога и отвергнут большую часть обряда. Да мало ли что еще произойдет! И главное — будет натиск Востока, который может и вовсе за эти сотни лет уничтожить христианские страны.

— А вот тут ошибаешься ты! — возразил колдун. — Так и было бы, но помешал проклятый Ричард. Если б он не гнал целый год ранее непобедимую армию Саладина, побеждая малым числом несметные толпы сарацин, не внушил им ужас перед своим именем, не научил бояться христиан, сарацины сейчас уже мечтали бы о захвате здешних земель. И нам пришлось бы их останавливать, чтоб слишком много не сцапали прежде времени! Но этого не случилось. Они поняли, как страшны бывают христиане, и теперь натиск Востока на Запад отложен на сотни лет. Гороскопы предсказывают появление новой силы, через столетие с лишним эта огромная сила двинется от границ Китая. Но ей суждено увязнуть и затем погибнуть в просторах Гардарики. Сюда она не дойдет.

— Как вы любите далеко загадывать! — вздохнул бен-Рувим. — То на семьсот лет вперед, то хотя бы за сто с лишним. Давайте уж решим наши дела здесь! Вот слышите — мост опускают? Не иначе как возвращается ваш сын!

Действительно, за окнами вскоре послышался стук копыт и голоса стражи, и вслед за этим Лоэнгрин влетел в зал, на ходу срывая мокрый от росы плащ.

— Отец! — крикнул он, не замечая управляющего замка и, кажется, не видя ничего, кроме освещенного пламенем лица Парсифаля. — По следам подков я нашел путь Эльзы! Я видел в лесу следы волков. Они гнались за ней!

— И что с того? — удивленно подняв брови, спросил магистр. — В лесу такое случается. Я так и не понимаю: куда и зачем понесло твою жену, да еще — вместе с детьми? Но раз уж так случилось, стоит ли удивляться всяким неприятностям? Надеюсь, волки ее не догнали? В конюшне сказали, что она уехала на Либене, а это хороший конь.

Искаженное страхом, белое лицо Лоэнгрина вдруг потемнело, и он как-то странно посмотрел на отца:

— В чаще следы потерялись. Волков было много, несколько сотен. Такое само по себе не случается. Значит... это ты?!

Парсифаль молчал, пристально глядя в глаза сыну. Но этот змеиный взор, обычно лишавший Лоэнгрина собственной воли, на сей раз не оказал действия. Молодой герцог не проронил больше ни слова и, повернувшись, медленно вышел из зала.

— Ну что? — бен-Рувим метнул быстрый взгляд на магистра. — Вы довольны? Нам нечего опасаться Эльзы.

— Да, — не без облегчения перевел дыхание Парсифаль. — Это хорошо. Пускай, по крайней мере, франки и их дружок барон Тельрамунд думают, будто все должно произойти в Гогенау. Сюда они не сунутся. А Эльза... Я не сомневаюсь, что Эльза проникла в башню. Она могла нас выдать.

— Да, да! — закивал шпион. — Женщинам никогда нельзя доверять. Однако здесь есть еще один человек, который теперь может выдать нас, магистр.