Господин де Галан, королевский ювелир — очень заинтересован в восточном золоте, у него масса заказов и масса клиентов, нужны материалы.

А господин Лефевр, королевский шпалерный мастер, чуть ли не со слезами на глазах рассказывал, как ему требуются баррагандские ковры, натуральный, хорошо прокрашенный шелк, анатолийская шерсть и многое, многое другое.

Сколько полезных знакомств, сколько грядущих торговых операций. Они обеспечат их с Жаккеттой. И позволят вести такую жизнь, которая нравится. И все — благодаря виконту и госпоже Фатиме.

А Жанна думала, как отличается эта дорога в Аквитанский отель от предыдущей. Война закончилась. В воздухе носится предчувствие Рождества, оно в ароматном дымке из очагов, где хозяйки пекут впрок к праздникам, в чистом звоне колоколов, плывущем в холодном воздухе.

И так хочется побыстрее домой.

Замок Ланже — два крыла, серые каменные стены, сланцевые крыши, кирпичные трубы, дозорный пояс — остался на уступе, там, где Луара и Румер.

А они едут на запад, за солнцем вслед.

В сундуке лежит платье из королевского бархата, по-прежнему испачканное кровью Жерара. И Жанна, прижимаясь к Жерару, решила, что не станет его отстирывать, пусть оно останется на память таким, какое есть. Ведь все равно носить королевский бархат с золотыми лилиями могут только король и королева. А она закажет себе другое, не менее роскошное платье!

Портной, господин де Дезе, сказал, что к нему можно обращаться по поводу тканей и нарядов, он работает с самыми лучшими мастерскими. И можно заказать бархат глубокого синего цвета, который тоже идет к ее глазам, и расшить этот бархат, например, золотыми пчелками или бабочками — надо еще подумать чем. Чтобы Жерар не мог глаз отвести…

А Жерар до сих пор не мог поверить, что все закончилось и он — честный человек, настоящий рыцарь. И скажи ему теперь король кинуться с одним мечом на целую толпу вооруженных, бросился бы не задумываясь.

Но если уж выбирать красоту, то Жанна больше всего восхищает его не в королевского бархата платьях, а в тонкой белой рубашке, единственным украшением которой — нежное золото ее волос. Ведь когда он видит ее такой — земля остается где-то глубоко внизу, потому что сердце, и он вместе с сердцем, взмывает ввысь, в небеса, где небо и солнце.

Когда они добрались до Ренна, похолодало совсем по-зимнему. Да и темнело теперь тоже чуть ли не сразу после обеда.

Яркие тихие звезды сияли над головой, когда они по улочкам Ренна ехали к Аквитанскому отелю, ехали домой.

И была суета с открыванием ворот, снятием многочисленных запоров.

Раскрасневшаяся Аньес вынесла тепло закутанного малыша, и Ришар, промерзший на козлах, прижался к нему, словно хотел отогреться за всю дорогу.

Как победный стяг взвился дым над трубою кухонного очага, куда срочно подкинули огромную охапку дров, чтобы путешественники могли согреться у огня, чтобы еда побыстрей была готова.

И никто — ни Жанна, ни Жерар, ни Жаккетта, ни рыжий пират, — никто не пошел в парадные комнаты, все дружно устремились на просторную кухню, чтобы там, скинув теплые верхние одежды, устроиться за огромным столом. И, чувствуя жар очага, поворачиваясь к нему то одним, то другим боком, начать подкрепляться после долгого пути, рассказывая о своем путешествии, перебивая друг друга, где-то приукрашивая, где-то недоговаривая.

Но главное, главное-то было всем понятно!

Все хорошо, просто замечательно.

И госпожа Фатима, восточная альмея, после всех передряг, обрушившихся на нее в последнее время, стала настоящей французской принцессой!

Принцессой лилий.

Путь от часовни до личных покоев короля проходил через длинную галерею, где толпились придворные, желавшие лишний раз показаться перед своим государем, и всякого рода просители, попавшие во дворец по протекции или за взятку. Король Генрих ненавидел эту галерею: пройдя через нее, он лишался даже той жалкой частицы религиозного чувства, которую давала ему утренняя молитва. Людские помыслы были настолько далеки от идеалов веры, что религия начинала казаться Генриху фантазией, имеющей мало общего с реальностью. Подобные мысли пугали короля, он мрачнел и с трудом скрывал раздражение.

В то же время его жена Екатерина, находясь в прекрасном расположении духа после заутрени, милостиво улыбалась народу. Королева лишь в периоды собственных неудач замечала несоответствие между тем, что говорили священники в церкви, и тем, что было в жизни. Тогда она плакала и обвиняла причинивших ей огорчение людей в несоблюдении религиозных заповедей и в отступлении от веры. Своим доверенным фрейлинам королева шепотом поясняла при этом, что главным виновником всех бед, происходящих с королевством и лично с ней, является, конечно же, сам король, известный вольнодумец и циник.

Генриха возмущали выпады Екатерины против него. Он женился на ней не по любви, а из высших государственных соображений; из подобных соображений и она вышла за него замуж. В отношениях с женой король старался соблюдать правила, основанные на принципах взаимного уважения и невмешательства в жизнь друг друга, однако Екатерина постоянно нарушала эту договоренность, и часто вела себя враждебно в отношении Генриха. Ее женские обиды причудливым образом перемешивались с присущим Екатерине религиозным фанатизмом, создавая ядовитую смесь ненависти и презрения, которая стала совершенно непереносима для Генриха в последние месяцы.

Простившись с женой у дверей своих личных покоев, Генрих не смог сдержать облегченного вздоха, не оставшегося незамеченным членами Ближнего Королевского Совета. Многозначительно переглядываясь, они проследовали за королем в зал гобеленов, где Генрих обычно отдыхал после заутрени. Здесь слуги быстро и ловко сняли с шеи короля тесное жабо, распустили шнуровку на камзоле и ослабили подвязки на чулках. Генрих грузно опустился в большое кресло, вздохнул еще раз и сказал своим приближенным:

– До чего не люблю я современную мужскую моду! Чертовы чулки с чертовыми подвязками сжимают ногу, как «испанский сапог». Камзол не дает дышать, а жабо, мало того что давит горло, так еще не позволяет повернуть голову. Тому, кто телом тощ, и то нелегко, а каково мужчине дородному, да тучному, – такому, как мне. Кровь приливает к затылку, в глазах темнеет, а лодыжки так болят, что начинаешь хромать, подобно нищему калеке.

Члены Совета сочувственно поддержали короля:

– Вы правы, ваше величество! Ужасная мода!

– Ужасная. Да, ужасная, – повторил Генрих. – Одно, хорошо, господа, – буфы широкие, не стесняют задницу, и гениталии также не стеснены. Это очень важно для продолжения рода, господа, чтобы гениталии не были стеснены, – мне ведь еще предстоит обзавестись наследником. Моя жена родила мне дочь, да на том и успокоилась, а мне нужен сын – принц и будущий король. Сэр Джеймс, вы хотите мне что-то сказать? Говорите.

Вперед выступил человек выше среднего роста, скорее молодой, чем зрелых лет. Почтительно поклонившись королю, сэр Джеймс потрепал свою изящную темную бородку и вкрадчиво проговорил:

– Ваше величество, то, что я сейчас скажу, вы можете счесть неслыханной дерзостью, но моя совесть и мое чувство долга побуждают меня сказать вам это, даже если моя голова будет срублена палачом и выставлена на всеобщее обозрение на мосту.

– Ближе к делу, сэр Джеймс, ближе к делу! Потом решим, что делать с вашей головой, – сказал король.

– Позвольте мне сообщить вам то, о чем со скорбью сердечной думают все подданные вашего королевства: ее величество недостойна вас. Такому выдающемуся королю, как вы, подобает жена под стать вам, – я имею в виду, конечно, ваши душевные качества, а не телесную оболочку.

– Вы, действительно, дерзки, сэр Джеймс. Высказываться подобным образом о моей жене, об особе королевской крови. Неслыханная наглость!.. Впрочем, продолжайте, я всегда готов услышать слова правды, как бы горько они не звучали.