Однако Генрих не думал покидать цитадель. Он прошел под длинной широкой аркой, что так поразила его еще при въезде в замок, миновал поднятую наполовину массивную бронзовую решетку и, не доходя до моста, свернул на узкую тропу, проложенную вдоль полного до краев рва. В темноте тут можно было легко оступиться и полететь в воду, но вверху, на стене стража уже зажгла факелы, и в их свете кромка рва проступала достаточно четко. Не так давно прошли дожди, поэтому вода лишь немного не доходила до тропинки и до растущих вдоль нее то там, то здесь кустов шиповника, по-летнему покрытых большими огненными цветами. В этих кустах проснулись цикады, их задумчивые песни нарушали воцарившуюся вокруг замка тишину, но от этого она была еще глуше и тревожней.
Император шел, осторожно ступая по тропе, стараясь не задевать колючие ветви. Вдруг какая-то птица с треском взметнулась из куста, оглушительно, как показалось Генриху, захлопала крыльями и, темной тенью промчавшись над водой, исчезла.
— Тьфу! Т-в-варь!
— Все мы твари, — раздался негромкий голос. — Вопрос в том, чьи мы твари. Я уж думал, ты лег и заснул.
Магистр Парсифаль сидел прямо на траве, укрывшись в тени куста, так что заметны были только его яркие глаза, в темноте особенно сильно блестевшие (некоторые, кому случалось видеть его ночами, уверяли, будто глаза эти светятся, как у волка).
— Уснешь тут, провались оно все в Преисподнюю! — бросил в сердцах император и, неловко подобрав полы халата, уселся рядом с хранителем Грааля. — Я уже жалею, что ввязался во все это. Мало мне, что болван Леопольд не сумел уничтожить шпионов Элеоноры, и теперь всем станет известно: Ричард вовсе не утонул. Сам герцог, похоже, упрям, как мул, и его еще придется уламывать. И это — после того, как английским лазутчикам удалось разузнать, что король Ричард в Дюренштейне.
— Тише, брат Генрих, тише! — хранитель Грааля не понизил голос, но заговорил по-французски, при этом безо всякого акцента. — Лучше давай сменим язык: стража франкского наречия не понимает, и так будет спокойнее. Стены высоки, однако ночью тихо, а у кого-нибудь из стражников может оказаться хороший слух. Ты ведь тоже говоришь на этом языке свободно?
— По крайней мере, отлично понимаю и франков, и англичан. На франкском, так на франкском… Не понимаю я другого: что все-таки собирается, точнее — собирался делать Леопольд со своим пленником?
— Он сам этого не понимает, — холодно произнес Парсифаль. — Мысли Леопольда двигаются по замкнутому кругу, который не шире его ладони. Но тебе-то какая разница, что он собирался? Твое дело — взять у него пленника и увезти.
— И повесить на свою шею папу Целестина с его гневом, с возможным отлучением от Церкви! — воскликнул Генрих и в сердцах плюнул.
— Отлучением? — магистр говорил с нескрываемой насмешкой. — Ты что же, боишься этого отлучения? Твоему отцу некогда это было безразлично, хотя он, как мне думается, всю жизнь оставался добрым христианином[572]. Но неужели же этой папской болтовни с выкриками и воздеваниями рук боишься ты? Ты, посвященный в тайные знания?
— Тайные знания ты мне пока только обещаешь, мастер Парсифаль! — резко возразил император. — Обеты я дал, а к познанию Власти не приблизился пока ни на волос. Ты только и твердишь мне, какое великое могущество дает каббала, как важно отрешиться от страха за свою душу, но возмещения я пока что не вижу. И сейчас решаюсь, следуя твоему призыву, на то, чего уже не простит не только Бог, но и люди, если вдруг все выйдет на свет. А что мне за все это будет, убей, не понимаю.
— А что ты понимаешь в проповедях попов? — сухо усмехнулся Парсифаль. — Или ты так уж свято веришь, будто прожив жизнь скучнее подвальной крысы, не позволяя себе никаких радостей, которые они именуют грехами, винясь в каждом лишнем вкусном куске и в каждом совокуплении, ты и впрямь за это обретешь рай? А ты хоть думал, что это за рай, а? Какой он? Что ты в нем будешь делать целую вечность? Вечность, только представь! Будешь объедаться всякими персиками и абрикосами, слушать, как поют птички, и без конца славить Бога, который для тебя ничего веселее не придумал? Вот у мусульман хотя бы в раю гурии, и их можно употреблять, как на земле. Уж куда интереснее абрикосов с птичками! Но мне бы за целую вечность и гурии надоели.
— А может, рай совсем другой? — с невольным содроганием выслушав тамплиера, прошептал император. — Мы-то откуда знаем?
— Вот-вот! Ну так как можно желать того, чего не знаешь, да еще ради этого все время жить не так, как тебе хочется? А откуда ты знаешь, какой ад? А!? И почему полагаешь, что там так уж плохо? Попы так говорят? А они там были?
— Блаженный Августин видел и рай, и ад!
Парсифаль расхохотался, и от его неожиданно высокого надрывного хохота умолкли цикады и настороженно затихли шуршавшие на легком ветру кусты.
— Блаженный! Ну да, ну да… А может, он придумал это? Кто докажет, что это не так? Ты скажешь, существуют — чудеса, явления святых? Ну а если и это обман? А если не обман, то, может, у наших попов свой рай, у мусульман — свой, а у тебя будет вообще третий? И ад тоже. Тайное знание для того и нужно нам, чтобы выбирать. И выбирать, не жертвуя, не унижая себя, не распинаясь, будто ты червяк, но наоборот — возвышаясь, царствуя на земле и получая после жизни награду. Но только не от Того, Кто хочет, чтобы ты был рабом!
Генрих слушал, ощущая холод, словно блистающая в свете далеких факелов вода достала его ноги и студила их, а от них ледяная волна поднималась к сердцу. Парсифаль говорил так убедительно, что император не мог привести возражений, — он и сам хотел бы думать так, как думает магистр, но отчего-то за этими словами открывалась бледная, пугающая пустота.
— Ладно, не убеждай, я тебя понял! — с деланым раздражением сказал Генрих. — Только мне непонятно, отчего тебе непременно нужен Ричард Львиное Сердце?
— Ты сам ответил, назвав его прозвище, — сказал магистр. — Мне нужно не просто сердце, но сердце героя.
— Разве на свете мало героев?
Вот теперь глаза Парсифаля и впрямь сверкнули в темноте двумя зелеными огоньками, и Генрих вздрогнул, с трудом подавив желание отодвинуться в сторону.
— Ты не понимаешь, брат Генрих! Такие, как Ричард, рождаются раз в тысячу лет. И, кроме того, мало, чтобы родился такой: нужно, чтобы он был рожден царем, чтобы на нем лежала печать миропомазания. Только тогда он годится для нашей цели. И еще: звезды при этом должны оказаться в определенное время в определенном месте своего пути.
— А это-то зачем? Твоему… нашему покровителю разве не безразлично, где будут звезды?
— Князю именно это и не безразлично! — Парсифаль продолжал в упор смотреть на императора, и тот все же начал отстраняться, ощущая даже не страх, но что-то вроде отвращения, в котором не мог себе признаться. — Звезды — это темная сторона неба, это силы, которые властвуют во тьме. Да, они тоже были созданы Богом, но их взаимодействие между собой может оказывать влияние на людские судьбы. Влияние, которое бывает то сильнее, то слабее. Когда пересечение их сфер создает силу, благоприятную для нас, мы можем нанести удар и оказать сопротивление Промыслу. Я говорил тебе, что такой день и час должен вскоре наступить. Мы должны быть готовы.
— И ты уверен, что нужен именно Ричард?
Магистр странно посмотрел на императора, потом вздохнул:
— Еще два года назад у меня были в этом сомнения. Но тот, кого звезды могли бы выбрать вместо Львиного Сердца, умер по-другому. Старец Горы поспешил. Хотя не поспеши он, перевес сил на земле мог измениться еще хуже, чем из-за подвигов Ричарда. Мусульмане стали бы во много раз слабее христиан, а это — худший расклад. Если б наоборот — еще куда ни шло. Приверженцы Магомета опасны нам лишь тем, что их сложно направить в нужную сторону и очень трудно придержать, когда они прут не совсем туда, куда нам надо. Но с этим можно мириться — в любом случае у нас пока нет другой достаточно мощной силы, противопоставленной христианам. Так что Старцу не стали мешать, и он остановил героя на полдороге.
