— Я протру, — сказала Марра.

— Я сама, — сказала Алина.

Марра посмотрела на неё с чем-то похожим на одобрение и ушла. Вернулась через несколько минут с тряпками, ведром воды и охапкой дров.

— Очаг разожги сначала, — сказала она, выкладывая дрова. — Тут сыро. Одежда в шкафу — осталась от... — Она снова остановилась на полуслове. — Просто осталась. Размер подойдёт приблизительно.

— От кого осталась? — спросила Алина.

— От той, кого здесь ждали, — сказала Марра коротко. — Но не дождались.

Больше она ничего не добавила. Алина не переспросила.

Когда Марра ушла, Алина закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и посмотрела на свою комнату.

Комнату, в которой никого не было семь лет.

В замке, где живут двое слуг и хозяин, который потерял зрение и прогнал всех остальных.

За окном — Мёртвые пустоши до горизонта.

— Хорошо, — сказала она вслух, потому что голос всё ещё был нужен. — Разберёмся.

Она взяла тряпку и начала убираться.

Очаг она разожгла с третьей попытки — пальцы не слушались, трут был непривычным, — но всё-таки разожгла. Дрова занялись медленно, потом разгорелись нормально, и комната начала нехотя теплеть.

Шкаф она открыла, только когда за окном начало темнеть.

Одежды было немного. Несколько платьев — тёмных, простых, из плотной ткани. Нижнее бельё, аккуратно сложенное. Что-то вроде тёплой безрукавки из шерсти. Пояс с пряжкой в виде листа.

Не свадебное платье. Не джинсы. Не пальто, которое всё ещё лежало на кровати — сухое, как будто не было никакой реки.

Алина взяла одно из платьев — тёмно-синее, с длинными рукавами — встряхнула его, понюхала осторожно (чистое, только немного затхлое), и переоделась.

Платье пришлось почти впору. Чуть широко в плечах, чуть длинно, но в целом — носить можно.

Она поставила кроссовки у кровати. Сложила джинсы и пальто на стул.

Села на кровать.

Кровать была жёсткой — матрас набит чем-то твёрдым, не перина и не поролон, что-то среднее между ватой и сеном, — но после ночи на каменных плитах она показалась Алине верхом совершенства.

Она легла поверх одеяла — просто чтобы полежать, не спать, просто горизонтально — и уставилась в потолок.

Потолок был высоким. На нём, в углу у очага, сохранился кусок старой росписи: что-то тёмное с золотом, дракон в полёте или что-то похожее. Краска облупилась с краёв, но центральная фигура держалась.

Дракон, подумала Алина.

И — как цепочка — Каэрн. Белые глаза. Шрам. Голос, которым зачитывают приговоры.

«Ты здесь нежеланный гость, Алина Светова».

Нежеланный. Это она поняла. Это было понятно с первой секунды.

Но он не выгнал её сам. Сказал, что придут слуги — слуги не пришли. Велел Марре накормить её — или не велел, Марра сделала это сама, но в любом случае её не выставили за ворота. Ей дали комнату. Ей дали одежду.

Нежеланный гость, которому дали комнату и накормили.

— Интересно, — сказала Алина в потолок.

За стеной было тихо.

Она повернулась на бок и посмотрела в окно — занавеска чуть не доходила до подоконника, и в щели было видно небо. Такое же глубокое и звёздное, как прошлой ночью. Такое же не то.

Она подумала о тёте. Подумала о Машке с тортом.

Подумала о кружке с надписью «Лучший в мире», которая сейчас стоит на кухне в её квартире и которую никто не вымоет.

Слёзы пришли неожиданно — не потоком, не с рыданиями, а просто тихо, как будто кто-то тихонько открыл кран. Она не вытирала их. Просто лежала и смотрела на щёлочку неба, пока не стало темнее.

Потом она уснула.

Разбудил её запах.

Хлеб. Что-то с травами. И ещё — кофе, хотя это было совсем невозможно, кофе здесь быть не могло, но запах был именно таким: тёмным, чуть горьким, совершенно домашним.

Алина открыла глаза.

Утро. Серый свет в щели занавески. Очаг почти погас — один уголёк ещё светился. Она накинула шерстяную безрукавку поверх платья, сунула ноги в кроссовки и вышла в коридор.

Запах шёл снизу.

На кухне уже горел очаг, и на столе стоял поднос — накрытый тарелкой поверх другой тарелки, чтобы не остыло. Марры не было. Зато у очага, спиной к ней, стоял высокий человек в тёмном.

Алина остановилась.

Каэрн не обернулся. Он стоял неподвижно — одна рука на каминной полке, вторая опущена вдоль тела. Голова немного наклонена. Слушал.

— Доброе утро, — сказала Алина.

Молчание.

— Ладно, — сказала она. — Просто утро.

Она прошла к столу, отодвинула стул — ножки скрипнули по каменному полу — и села. Взяла поднос.

Хлеб, мёд, что-то вроде запечённого корнеплода, кружка с горячим — не кофе, но похожим, темноватым, чуть горьковатым. Она сделала глоток.

— Марра ушла на рынок в деревню, — сказал Каэрн. Не поворачиваясь.

— Понятно, — сказала Алина. — Вы завтракали?

Пауза.

— Это не твоё дело.

— Ладно, — согласилась она.

Она ела. Он стоял. За окном было серо и тихо.

— Орн вернётся вечером, — сказал Каэрн наконец. — Он проведёт тебя к деревне. Там можно нанять лошадь до города.

— До какого города?

— Ближайшего. Рейст. Оттуда — дороги везде.

— Дороги везде, — повторила Алина. — А обратно в мой мир — дорога есть?

Долгое молчание.

— Нет, — сказал он.

Просто. Без интонации. Как будто это был ответ на вопрос о погоде, а не на вопрос о том, сможет ли она когда-нибудь вернуться домой.

Алина положила ложку.

Посмотрела на кружку в руках.

— Совсем нет, — сказала она. Не спрашивая — уточняя.

— Бывают маги, которые умеют открывать проходы между мирами, — сказал Каэрн. — Их мало. Они дорого берут. Найти их — задача непростая.

— Но возможная.

Он помолчал.

— Возможная.

Алина кивнула — сама себе, потому что он не видел.

Значит, путь домой есть. Просто длинный. Значит, сначала нужно добраться до Рейста, найти деньги, найти информацию, найти мага. Задача с несколькими неизвестными, но задача решаемая.

Она педиатр. Она привыкла к задачам с несколькими неизвестными.

— Хорошо, — сказала она и взяла кружку обратно. — Тогда я подожду Орна.

Каэрн наконец повернулся.

Не к ней — в сторону, туда, где должна была быть дверь. Лицо при утреннем свете выглядело иначе, чем ночью: чётче, резче. Шрам от виска к подбородку был очень старым — побелевшим, чуть стянувшим кожу. Белые глаза в сером утреннем свете казались почти прозрачными.

— Твои вещи собраны? — спросил он.

— У меня нет вещей, — сказала Алина. — Только сумка с тем, что было при мне. И аптечка, в которой уже закончился антисептик.

Он не отреагировал.

— Я переоделась в то, что было в шкафу, — добавила она. — Марра сказала, что можно.

— Марра не должна была этого говорить.

— Почему?

Снова молчание. Такое долгое, что Алина уже решила, что ответа не будет.

— Та одежда не предназначалась для тебя, — сказал он наконец.

— Для кого предназначалась?

— Уходи после завтрака, — сказал Каэрн.

И вышел из кухни. Ровно. Без спешки. Без трости, без чьей-то руки, без единого движения, которое выдало бы слепоту — только рука на миг коснулась дверного косяка, когда он проходил, лёгким, почти незаметным касанием.

Он знал этот замок наизусть. Каждый поворот, каждую ступеньку, каждый порог.

Алина допила кружку.

За окном всё так же лежали Мёртвые пустоши — серые, бесконечные, равнодушные.

Она вымыла за собой посуду — не потому что была должна, просто не умела оставлять за собой грязное. Поставила кружку на полку. Вытерла стол.

Потом сидела и смотрела в окно ещё долго.

Думала о комнате на втором этаже, в которой не было никого семь лет.

О одежде, которая не предназначалась для неё.

О том, кого ждали — и не дождались.

О мужчине, который ходит по своему замку один, в темноте, и знает его наизусть. Который говорит «уходи» — а сам стоит у чужого очага и ждёт, пока проснётся нежеланный гость.