— И вы провалились, — констатирую я.

Он отводит взгляд, стыд окрашивает его щеки. — Остальные... они ушли. Они все видели. Слабость щита. Количество бойцов. Тебя. — Его взгляд скользит ко мне. — Они сейчас возвращаются в Дрейтис. Они расскажут Анису все.

Холодная неподвижность оседает над подземельем. Руки Корвина сжимаются. Директор Рейнхардт выходит из теней.

— Когда? — спрашивает Рейнхардт, его голос опасно тих.

Хейл колеблется. Я делаю шаг к прутьям, и слова вырываются из него в паническом потоке. — Скоро. Через несколько дней. Он не ждет. Выход готовится. Они идут все. Все до одного.

Земля расходится под ногами. И Анис, этот дурак, послал птенцов на задание, требовавшее тонкости. Может, думал, их юность сделает их достаточно дерзкими, чтобы подобраться близко, достаточно проворными, чтобы сбежать. Он был почти прав. Если бы меня здесь не было, все могло сложиться иначе. Но это только потому, что Даркбирч еще не на полной мощности.

— Мы должны подготовить ковен к полномасштабному штурму, — говорит Корвин, его голос напряжен, мрачен.

— Не этих щенков вам стоит бояться, — бормочу я, мой взгляд прикован к перепуганному мальчишке в камере. — Стариков. Тех, кто помнит мир до клетки. Тех, кто сражался рядом со мной. Анис приберегает свою истинную силу напоследок.

И все же эти маги все еще препираются между собой, эти люди со своей мимолетной жизнью, их эго и упрямство ослепляют их перед настоящей бурей, собирающейся на горизонте. Даже сейчас, со смертью, нависшей над головой, они цепляются за древние обиды, как за драгоценные реликвии.

Но, возможно, это проклятие всех разумных существ — этот сводящий с ума инстинкт выбирать вымирание вместо компромисса.

«Загнанный зверь бьет не из храбрости, а из уверенности в собственной гибели». Я вспоминаю слова великого драконьего философа Ксилоса, писавшего об этом в разгар Кровавых Войн. Он верил, что истинная сила — это способность протянуть открытую руку, когда твой враг ожидает когтя. Благородное чувство, но требующее от обеих сторон мудрости, отсутствующей в этом мире уже тысячу лет.

— Твой брат, вероятно, перешел на сторону врага. — Директор Рейнхардт смотрит с меня на Корвина, его выражение твердеет. — Что является еще одной причиной, почему второе испытание Ид продолжается. Немедленно.

Моя чешуя пробегает под кожей, непроизвольная реакция. Обвинение против Байзу жжет, как кислота, в горле. Я никогда не позволял себе доверять ему полностью, но начинал верить, что его верность могла быть настоящей. И все же... его внезапное исчезновение грызет меня. Что-то не так. Что-то, чего я еще не уловил.

И Эсме... Мои мысли возвращаются в архивы, к нелепому, прозрачно инсценированному кризису, что предшествовал настоящему. Бринн Салем, при всей ее книжной интеллигентности, обладает тонкостью оползня. Неисправная защита, удобный сценарий девы в беде, сцена, идеально подготовленная для героического спасения и момента вынужденной близости между Эсме и мной. Это была отвратительно человеческая и неуклюжая попытка свести нас.

План был тактической катастрофой с самого начала. Она не учла переменные: врожденное недоверие Эсме, мой собственный отказ быть манипулируемым, и потрясающую иронию появления куда более смертельной угрозы посреди представления. Ученая попыталась зажечь свечу, чтобы свести нас, а вместо этого загорелся весь лес.

И все же, цель была верной.

Просто этого не случится ее путем. Я это знал, но не видел вреда в том, чтобы ей подыграть.

— Директор Рейнхардт, — говорит Корвин, поворачиваясь к старшему. — Ваши приказы?

Через несколько дней. Драконы вернутся через несколько дней.

Я поворачиваюсь, оставляя мальчишку на попечение следователей ковена, и поднимаюсь из холода подземелья. Я уже знаю, какими будут приказы Рейнхардта, каковы его планы. И они диаметрально противоположны моим.

Но есть кое-что, что я однажды сказал Эсме, той ночью в каменных стенах Хитборна, когда судьба свела нас на территории ее врагов: Иногда самый эффективный способ контролировать кого-то — позволить им думать, что они сами всё контролируют.

Я не могу заставить ее захотеть связать свою душу с моей. Не могу принудить выбрать мою сторону, мое имя, мой конец.

А время не считается ни с ее, ни с моими желаниями. У нас больше нет времени на игры.

Так пусть делает по-своему.

Я сделаю по-своему.

26

ЭСМЕ

Воздух в камере Мерлина кажется густым от призраков вчерашнего испытания. Я стою в центре комнаты, мое тело ноет от фантомного истощения после Вызова Могилы. Моя мать стоит у двери, ее руки теребят веточку сушеного аконита, а Бринн замерла рядом с ней. Надзирательница Блайт стоит передо мной, ее осанка жесткая.

— Бесконечное Испытание — это испытание на выносливость, — говорит Блайт, ее голос эхом раздается в камере. — Тебя поместят в созданную реальность. Она будет адаптироваться. Она будет учиться. Ситуация будет меняться каждый час. У тебя одна цель: продержаться двадцать четыре цикла. Ты понимаешь?

— Понимаю, — говорю я, мой голос ровный. Ковен нуждается в этом. Я не подведу.

Блайт кивает, проблеск чего-то — одобрения, возможно — в ее темных глазах. Она начинает новое заклинание, ее слова резкие и гортанные, режущие воздух. Руны, вырезанные в полу вокруг меня, начинают светиться нестабильным, закрученным серебром. Свет ползет вверх по моим ботинкам, ногам, обвивая меня, как эфирные цепи.

Затем серебристый свет усиливается, и мир растворяется. Каменный пол уступает место ничему. Лица моей семьи искажаются и растягиваются в гротескные маски, прежде чем разбиться. Рев наполняет уши, звук реальности, разрывающей себя на части. Я падаю, кувыркаясь через пустоту кричащего цвета и сокрушающего давления.

А затем — тишина.

Мои стопы стоят на чем-то, похожем на влажную землю. Запах сосны и мокрых листьев наполняет легкие. Надо мной висит серпик луны в беззвездном, черном небе, отбрасывая мир в оттенки серебра и серого. Я в лесу. Он похож на лес вокруг Даркбирча, деревья древние и знакомые.

Но воздух неправильный. Он слишком неподвижный, слишком тихий. Нет ночных птиц, нет шелеста невидимых существ в подлеске. Это идеальная, мертвая копия.

Позади меня хрустит сучок.

Я разворачиваюсь, моя рука уже на мече. Из глубоких теней между деревьями выходят две фигуры. Мое дыхание замирает в горле.

Коннор-оборотень, но странным образом не в волчьей форме. И... Изандер.

Знакомая, кривая ухмылка Коннора застыла на лице, но его глаза — плоские, пустые лужицы серебра, отражающие лунный свет. Изандер стоит рядом, его обычная грация заменена жесткой, хищной неподвижностью. Они мои друзья. Мои союзники. Члены моего ковена.

— Долго же ты, Салем, — говорит Коннор, его голос — идеальная имитация, но лишенная обычного тепла. Он хрустит костяшками, и звук неестественно громок в тишине.

— Эсме, — бормочет Изандер, и мое имя на его губах звучит как нарушение. — Мы ждали.

В реальном мире я ни разу не видела Изандера с тех пор, как вернулась в Даркбирч. Мы оба были слишком заняты, идя разными путями. Теперь он стоит передо мной, эта странная копия — мой первый взгляд на его лицо.

И все же они не они. Я знаю это на уровне глубже мысли. Они марионетки, конструкты этого места, созданные выглядеть как они, звучать как они. Но знание этого не мешает ледяному узлу сформироваться в желудке.

Они атакуют. Коннор становится размытием скорости, его движения невероятно быстры, когда он бросается вперед, его руки уже меняются, ногти удлиняются в когти. Он превращается только наполовину; не полностью в волка, оставаясь человеком-волком, что может быть смертоноснее. Это дает ему больше точности.

Изандер растворяется в тенях на краю моего зрения, заходя с фланга.

Берет верх моя подготовка. Я парирую первый удар Коннора, скрежет его когтей о мой клинок скрежещет по зубам. Я разворачиваюсь, нанося удар ногой, который он ловит, его хватка как железо. Я использую импульс, чтобы развернуться вокруг, ломая его захват и создавая дистанцию между нами.