29

ЭСМИ

Он снова опускает меня, чтобы я поплыла, его руки сомкнуты под моей спиной, так что позвоночник лежит на воде и камне. Сдвиг усаживает его чуть глубже, вырывая у меня вздох, когда мои руки крепче обвивают его шею. Он по-прежнему держит меня на весу, дрожа от усилия оставаться неподвижным, будто один дюйм, который он приобрёл, уже угрожает нашей шаткой опоре здесь.

Мы дышим вместе в этой мучительной паузе — вдох, задержка, выдох — пока промежуток между пульсациями не исчезает вовсе. Он склоняется, чтобы поцеловать меня, медленные ласки языком и мягкие укусы, язык вырисовывает каждое слово, которое он не скажет вслух: Останься. Чувствуй. Моя. Твоя. Сейчас.

Минуты скользят — три, пять, кто знает? Время теперь ощущается разбитым. Свечение пещеры становится текучим там, где касается нашей кожи; пар целует пот с наших ключиц, создавая новые реки, которые никогда не достигают воды внизу. Я теряю счёт, чья дрожь начинается где, пространству между нами, тому, как долго его тело было прижато так близко к моему.

Затем пещера содрогается вокруг нас, свет мерцает, камень дрожит, будто заклинание вспомнило о своём долге.

Руки Дейна ослабляют хватку вокруг меня, отцепляются от моей спины, словно им никогда и не было суждено оставаться. Я чувствую тот самый миг, когда наши тела разделяются — ноющую пустоту, что не боль, а выдолбленная полость в позвоночнике. За одно сердцебиение я обвита вокруг него, всё ещё внутри бесконечной тишины наших соединённых тел, и в следующее — я выскальзываю на свободу. Вода складывается между нами, словно занавес, внезапно холодная там, где его кожа не касается. Он усаживает меня на уступ, ладони твёрдые, но отступающие.

«Время вышло», — бормочет он, голос низкий, почти извиняющийся.

Я шатко поднимаюсь на ноги, и на секунду всё, что могу — стоять здесь, обнажённая и струящаяся водой, лёгкие судорожно вздымаются. Когда и он выбирается из бассейна, бирюзовый свет рисует реки вдоль его ключиц, пар срывается с них, словно уходящие призраки.

Я чувствую пустоту — ни боли, ни триумфа, ни плана — просто сырое, выскобленное пространство под рёбрами. Моя кожа гудит, каждое нервное окончание оглушено. Кольцо на моём пальце пульсирует раз, другой, затем успокаивается в тихое тепло.

Он тоже не говорит. Его глаза слишком спокойны, широкие зрачки обведены влажной янтарной каймой. Я вижу в них нечто, что отказываюсь признать беспокойством. Мы смотрим друг на друга через расстояние в четыре вытянутые руки, оба дышим, будто только что всплыли с глубины.

Его взгляд скользит по всей длине моего тела, следует за ней, словно он хочет запечатлеть в памяти каждую деталь, затем поднимается обратно к моему лицу.

Его губы приоткрываются, смыкаются. Ни клятвы. Ни насмешки. Ни поддразнивания. Только голая правда о нас: два убийцы, ставшие нежными, оба повержены одним часом. Мне хочется скрестить руки на груди — старый рефлекс доспехов — но движение кажется бессмысленным. Он уже всё увидел, вплоть до пульса, что всё ещё дрожит под челюстью.

Я наконец выдыхаю воздух, отдающий им и солёной водой. «Что будет, когда песок снова начнёт течь?»

Вопрос царапает, слишком мал для того, что я на самом деле имею в виду: что будет с тем, кем мы только что стали?

Он наклоняет голову, капли висят на ресницах.

«Всё, что ты решишь», — говорит он, голос хриплый, но ровный. «Ничего больше».

Это должно утешать меня. Происходит обратное: я чувствую, как момент ускользает, края заворачиваются внутрь, словно горящая бумага. Он стоит недвижимо, позволяя мне смотреть, позволяя помнить. Я тру кольцо о большой палец, что кажется единственным оставшимся маленьким якорем.

«Один час», — шепчу я. «Недостаточно».

«Больше, чем было у нас вчера», — отвечает он так тихо, что вода поглощает половину слов.

Я один раз киваю, веки горят. Я делаю самый мелкий возможный вдох и выпрямляю спину.

«Но, Эсми», — говорит он, его тон меняется, становится серьёзнее. — «Помни, что я тебе говорил. Это всё ещё испытание. Конструкт. И хоть мне удалось слегка изогнуть его — совсем немного, и только на время — это всё ещё игра, которую я не создавал и в которую ты добровольно вступила, будучи, таким образом, связанной рамками, которые я не проектировал. Однако, я тоже добровольно в неё вступил».

Впервые, насколько я помню, его глаза выглядят… искренне сожалеющими. Моё сердцебиение учащается, когда он отходит от меня, пространство между нами охлаждается ещё сильнее, пока он тянется к своей одежде. «Так что я не могу изменить то, что будет дальше», — заключает он. — «Просто постарайся помнить, что в реальном мире у тебя есть выбор… Постарайся помнить об этом, когда это закончится».

Реальность искажается вокруг меня. Одна минута я стою в интимной, светящейся пещере Дейна, и следующая — я снова полностью одета, стою на обширном, безжизненном плато, что простирается до горизонта, окружённого зубчатыми горами.

Остроугольный обсидиан лежит под моими ботинками, а над головой — небо цвета заражённой крови. Странные колонны чёрного стекла поднимаются из земли. Воздух здесь разреженный и металлический, каждый вдох скребёт лёгкие до крови. Грот уже исчез. Дейн исчез. Вкус его всё ещё на языке, когда воздух затвердевает в вонь железа и чего-то горящего.

Я кружусь, сердце скребёт по рёбрам.

И он здесь.

В десяти шагах, босой на разбитом обсидиане, в тех же чёрных камуфляжных штанах, что снимал в пещере. Но его глаза не те — янтарь выцвел до серно-жёлтого, зрачки сузились в щели, словно у ястреба, чующего добычу.

Он улыбается, и это улыбка настоящего конструкта, пустая, голодная. Но голос, что раздаётся, — Дейна — грубый, знакомый, невыносимый.

«Час истёк, маленькая ведьмочка. Пора выпускаться».

Земля дрожит. Из треснувшего камня поднимаются клинки — сотни их — каждый — зеркальное отражение меча, что я уронила в разрушенном городе. Они окружают нас, создавая границу арены.

Я понимаю с ясностью гильотины: испытание никогда не уходило. Оно лишь притихло на занятое время, замерло в изъяне, который Дейн сумел открыть. Теперь нас выплюнуло прямо обратно в огонь.

В памяти эхом отзывается подготовительное объяснение Блайт: «Ида приманивается, когда душа доведена до точки разрыва, ибо только сильнейшие могут призвать Иду. Она в тебе, Эсми. Просто помни: милосердие будет тебя сдерживать. Ему нет места на войне, и нет места в испытании Идой».

Я чувствую горечь в горле, когда Дейн — нет, существо, носящее его облик — наклоняет голову. Странные руны вокруг его горла вспыхивают ярче, и я внезапно чувствую, как связь между нами вспыхивает так яростно, что у меня подкашиваются колени. Сила хлыщет внутрь, но это не тот опьяняющий вид, что он подпитывал меня прежде; это словно расплавленный металл, выжигающий каждую вену. Я стискиваю зубы, чтобы не ахнуть.

Он начинает идти. Каждый шаг прогоняет через меня ещё одну обжигающую волну, будто земля качает его жизнь прямо в меня — слишком много, слишком быстро. Зрение сужается до тоннеля. Я инстинктивно призываю тени, но они рвутся в момент материализации, будто его собственная сила пьёт их.

Десять шагов сокращаются до пяти. Он не утруждает себя оружием; он сам оружие. Тёмные когти выскальзывают даже в его человеческой форме, чешуйки пробегают волнами по его рукам пятнами обсидианово-золотого. Улыбка конструкта не дрогнет.

Он останавливается в вытянутой руке. От него исходят волны жара, когда он поднимает одну когтистую руку и тыльной стороной костяшки проводит по моей щеке, нежность и угроза сплетены так туго, что я не могу сказать, что из них настоящее.

«Я дал тебе час», — шепчет он. — «А теперь плати пошлину».

Его сила снова судорожно бьёт. Внутри моей груди что-то, кажется, рвётся — ткань души, не плоть. Я чувствую, как разрыв путешествует вниз, отделяя память от личности. Пещера, грот, то, как он произносил моё имя, будто оно было священным — всё это выскоблено, приколото к этой новой реальности для инспекции.