— Посмотрите на эту, — говорит другой, его глаза ползают по Бринн. — Милашка. У тебя есть имя, сладкая?

Бринн отступает, ее рука сжимает карту, пока бумага не хрустнет. Я сохраняю нейтральное выражение, тело расслабленным. Я быстро анализирую. Трое мужчин, среднего роста, вероятно, выше средней физической формы. Никакого очевидного оружия. Слабый свет. Неровное покрытие. Шансы не вызывают беспокойства. Ситуация, однако, вызывает.

— Мы не заинтересованы, — говорю я, мой голос плоский и холодный. — Прочь с дороги.

«Лидер» хихикает, делая шаг ближе. Запах вблизи еще хуже.

— С характером. Мне нравятся с характером.

О, ты не представляешь.

Он осматривает меня с ног до головы, его взгляд задерживается так, что моя кожа покрывается мурашками от знакомого, едкого гнева.

— Ты горячая. Обе. Просто хотим поговорить.

— Твоя версия «разговора» больше похожа на блокировку нашего пути, — говорит Бринн, ее собственный голос острее, чем я ожидала. Ее салемское упрямство — маленькое, яркое пламя в темноте.

Он выдыхает через нос, наполовину с усмешкой, наполовину с предупреждением.

— Расслабься. Никто никого не блокирует. — Его тон теперь легче, тот скользкий вид дружелюбия, который притворяется не угрозой, одновременно сжимая пространство вокруг вас.

Бринн невольно придвигается ко мне ближе. Глаза мужчины скользят к движению — он замечает все: нервы, колебание, то, как наши руки почти соприкасаются. Это дает ему разрешение.

Он делает небольшой шаг вперед, недостаточно, чтобы показаться агрессивным, просто достаточно, чтобы проверить, как далеко он может зайти. Воздух кажется ближе, тяжелее.

Затем его рука поднимается — небрежно, привычно, словно он делал это раньше.

Его пальцы касаются рукава ее дурацкого худи из парка развлечений.

И в моей голове все становится тихо. Жужжание вывески, далекая музыка, стук в моих ушах — все стихает до одной острой точки сосредоточенности.

Я не думаю. Я действую.

Мой локоть встречается с его носом. Раздается влажный, удовлетворяющий хруст, и он, спотыкаясь, отступает с задыхающимся криком, руки летят к лицу, пока кровь льется сквозь пальцы. Прежде чем его друг слева успевает осознать, что произошло, я разворачиваюсь, моим ботинком выбиваю ноги из-под него. Он с глухим стуком падает на мостовую, выдыхая воздух из легких. Третий, тихий, просто смотрит, его рот — глупое «О» удивления.

Быстрый удар в горло — это все, что требуется. Он падает, давясь и хватая себя за гортань, его глаза широко раскрыты от ужаса, который он, вероятно, будет чувствовать неделю.

Это занимает меньше пяти секунд. Никакой магии. Никаких теней. Только мышечная память и глубокий, тлеющий колодец ярости, о близости которого к поверхности я даже не подозревала.

Я хватаю Бринн за запястье. Ее кожа холодная.

— Бежим.

Мы не оглядываемся. Мы мчимся, наши шаги эхом отдаются от кирпичных стен. Переулок выплевывает нас на другую улицу, ярче и шире, и мы не замедляемся. Мы несемся мимо ночных закусочных и темных офисных зданий, светящийся знак вокзала — маяк вдали. Мои легкие горят не от усилия, а от внезапного, яростного выплеска напряжения.

Мы врываемся через автоматические двери вокзала в полупустой, похожий на пещеру зал, который пахнет дезинфицирующим средством и отчаянием. Несколько одиноких фигур разбросаны на скамьях, погруженные в свои телефоны или мысли. Воздух прохладный, стерильный. Безопаснее.

Мы плюхаемся на жесткую пластиковую скамью рядом с билетными автоматами, грудь тяжело вздымается. Долгое мгновение никто из нас не говорит. Я смотрю на сестру, ее лицо бледное под светом флуоресцентных ламп, глаза широко раскрыты. Она смотрит на мои руки.

— Что ж, — наконец говорит она, ее голос дрожит. — Это было... эффективно.

— Он коснулся тебя, — говорю я, словно это все объясняет. Что, по сути, так и есть.

Бринн натягивает рукава худи на руки.

— Я знаю. Я просто... — Она замолкает, выдыхая. — Ты двигалась так быстро. Я иногда забываю, насколько ты сильнее, чем выглядишь.

— Колебание убивает, — отвечаю я, старая мантра академии срывается с моих губ без мысли. Я разминаю костяшки. Без боли. Хорошо. — Или хуже.

Голос в моей голове напоминает, что, хотя у меня и мало магической энергии, сущность Дейна, вероятно, усиливает и мою физическую форму... где бы этот чертов дракон сейчас ни был.

Бринн отводит взгляд, к расписанию поездов, мигающему на большом экране.

— Верно. Хуже. — Ее взгляд отсутствующий, и я знаю, она думает не о тех жалких подонках в переулке. Она думает о Даркбирче. О Чаде. О Хитборне. О Дрейтисе. О нашей реальности, из-за которой стычка в темном переулке кажется чертовой детской ссорой.

В ранние утренние часы знакомое, хотя и тревожно менее гнетущее, чем обычно, давление духовного барьера Даркбирча опускается на меня, когда мы спускаемся с Луцианом. Я никогда не встречала его раньше, потому что он не вампир Даркбирча. Очевидно, наш ковен настолько истощен в защите, что Корвину пришлось вызвать его из ковена Бладбейн, чтобы забрать нас. Что не снижает мой уровень тревоги.

Как только мы проходим сквозь вопящий барьер, древние деревья смыкаются, и мы мягко приземляемся прямо у главных ворот академии.

Корвин выходит почти сразу. Надзирательница Блайт стоит рядом с ним, ее лицо суровое и непреклонное, как каменные стены позади. Ее присутствие необычно; она редко приветствует кого-либо у ворот. Узел беспокойства затягивается в моем желудке.

— Эсме. Бринн, — говорит Корвин, в его тоне нет тепла. Он выглядит изможденным, морщины вокруг глаз гораздо глубже, чем я помню. — Вы заставили нас поволноваться.

— Мы столкнулись с некоторыми проблемами, — говорю я сухим тоном.

Это вызывает у него легкую трещинку улыбки, но она скоро исчезает. Он смотрит на Блайт, которая отдает один, резкий кивок.

— Прежде чем мы поговорим, идите с нами. Есть кое-что, что вы должны увидеть, — говорит он.

К моему удивлению, он поворачивается и направляется к узким, извилистым каменным ступеням, что спиралью уходят в землю. К подземельям.

Моя рука ложится на руку Бринн, безмолвный вопрос. Она выглядит так же смущенно, как и я. Мы следуем за ними вниз, воздух становится холоднее, сырее, пока мы не достигаем самого нижнего уровня.

Перед нами тянется один коридор, по бокам усиленные камеры, их двери скреплены светящимися рунами сдерживания. Большинство пустуют. Но в дальнем конце три — нет.

Мои шаги замедляются. Дыхание застревает в горле, когда я смотрю на трех затененных фигур, которых они держат.

Чад. Байзу. И Дейн.

7

ЭСМЕ

Мир сужается до трех камер. До мужчин внутри них. Мой взгляд прикован к Дейну, и холод подземелья мгновенно испепеляется волной жара, что проносится по моим венам. Наша связь, оживающая во мне. Моя кожа и нервы покалывают от осознания. Выгравированная полоса на моем пальце внезапно кажется теплее, тяжелее.

Он стоит недвижимо за решеткой, плечи расправлены, челюсть сжата — но его глаза, эти невозможные золотые глаза, впиваются в мои с такой интенсивностью, что каменные стены вокруг нас кажутся сделанными из папиросной бумаги, готовыми рассыпаться по его команде. Или по моей.

Он здесь. Жив. Облегчение, что нахлынуло на меня, немедленно преследуется чем-то более темным, более голодным. Даже запертый в клетке, как какое-то редкое, смертоносное животное, его сила обрушивается на меня — приливная волна грубой энергии, которая не просто взывает к моим костям, но грозит опустошить их и наполнить жидким огнем.

Резкий, безрадостный смешок вырывается из моего горла. Я поворачиваюсь к Корвину, мой голос капает недоверием.

— Вы серьезно? Вы думаете, это удержит их?

Надзирательница Блайт неловко отстраняется, в то время как медленная, темная улыбка тянет губы Дейна. Он не смотрит на Корвина или Блайт. Его глаза расплавленного золота прикованы ко мне.