Я делаю шаг вперед и протягиваю руку, с силой, сжатой под кожей. Я призываю огонь своей крови, но позволяю тени, что теперь живет во мне, смешаться с ним, искажая чистое золото моей магии глубокой чернотой пустоты Эсме. Воздух трещит. Серебристый свет барьера отшатывается, словно обожженный моим прикосновением. Я давлю с точным, хирургическим усилием, вплетая свою гибридную энергию в ослабленные нити защиты и разрывая их.

В мерцающей завесе появляется дыра, рваный, безмолвный крик в ткани их магии. Как раз достаточно широкая, чтобы пролезли двое.

— Впечатляет, — хмыкает Байзу, его подозрение борется с неохотным уважением.

— Ее сила имеет свои применения, — признаю я и прохожу сквозь. Барьер снова запечатывается, когда я ослабляю давление.

Воздух внутри холоднее, тяжел от запаха сырой земли, сосны и чего-то еще: металлического привкуса магии крови. Каждая тень таит угрозу. Каждый шелест листьев может оказаться приближающимся врагом. Мы захватчики здесь, теперь названные древними врагами этого ковена. Мои мышцы сжаты, готовые выпустить дракона при малейшей провокации, хотя я надеюсь этого избежать. Это навлечет на нас весь ковен, что не было бы идеальным... возвращением.

Нам недолго ждать.

Они падают с деревьев, как пауки, беззвучные и неестественно быстрые. Бледная кожа, темная одежда, глаза, что блестят хищным светом в полумраке. Вампиры. Как минимум полдюжины, движущиеся со скоординированной грацией, говорящей о долгой практике. Они окружают нас, прежде чем мы делаем десять шагов.

Фигура приземляется перед нами с шелестом кожистых крыльев, полностью функциональных. Он высокий и аристократичного сложения, и его глаза цвета ночи с серебряными искорками прикованы ко мне с интенсивностью, что есть чистая ненависть.

Изандер.

— Чую дракона, — шипит он, его голос — шелковая угроза. Он помнит меня, конечно. Шрам от моего когтя, вероятно, все еще заживает на его крыле, постоянное напоминание о нашей последней встрече... хотя он снова летает. Я говорил Эсме, что он поправится. — И марионетку наших врагов.

— Я ничья марионетка, — рычу я, мои собственные глаза начинают менять цвет с янтарного на расплавленное золото. Жар, исходящий от моей кожи, усиливается, заставляя воздух вокруг нас мерцать.

— Ты оскверняешь нашу землю, дракон, — говорит Изандер, обнажая клыки. Его крылья расправляются, края заостряются, как темные лезвия. — Мы должны были прикончить тебя в Хитборне.

— Можешь попробовать снова. — Я позволяю щепотке дракона проявиться, мой голос опускается до гортанного рокота, от которого почти дрожат листья на земле. Байзу встает рядом со мной, зеркаля мою позу, его собственная сила начинает подниматься.

Изандер бросается вперед. Он — размытое движение, как живая тень, направленная в мою глотку. Я встречаю его атаку, моя рука хватает его запястье хваткой, что может сломать кость. Его сила огромна, но это холодная, мертвая сила могилы. Моя — живой огонь ядра земли. Мы замираем в патовой ситуации, мой жар борется с его холодом.

Как раз когда другие вампиры бросаются вперед, новое присутствие разрывает лес.

Это чувство абсолютной неправильности. Воздух становится густым, тяжелым, на вкус — сера и старая кровь. Возрастает давление, от которого вампиры отшатываются, их хищная уверенность растворяется в первобытном колебании. Даже Изандер дрогнул, его глаза метнулись к источнику нарушения.

Из самых глубоких теней между деревьями выходит Чад Валгрейв. Но это не тот человек, которого я видел в кабинете Ротмира, и не тот, которому доверяла Бринн.

Его глаза — сплошные бассейны малинового, горящие древним, злобным интеллектом. Вся его аура источает непостижимую тьму. Когти вытягиваются из его пальцев, и когда он открывает рот, чтобы говорить, его зубы заточены до хищных точек. Низкий рык исходит из его груди, звук, обещающий насилие в таком масштабе, какой вампиры не могут постичь. Это не полукровка, скрывающий свою природу. Это демон в тонкой человеческой оболочке.

— Он со мной, — рычит Чад, и его голос — как у проклятой души.

Изандер смотрит, его клыки втягиваются от шока. Вампиры древние и могущественные, но истинный демон — это нечто иное. Они — сила хаоса и разрушения, которую уважают даже нежить.

— Валгрейв, — шепчет Изандер, невольно отступая на шаг. — Что это значит?

— Это значит, что вы уйдете, — командует Чад, делая шаг вперед. Земля трескается под его ботинком. — Сейчас. Пока я не проголодался.

Угроза не пустая. Вампиры разбегаются, растворяясь в деревьях так же беззвучно, как появились, Изандер бросает на меня последний взгляд, полный ядовитой ненависти, прежде чем исчезнуть в кронах.

Уверен, мы еще встретимся, друг.

Мы остаемся в напряженном треугольнике взаимного недоверия. Чад — предатель. Байзу — воин. И я — изгнанный король. Демоническая сила отступает от Чада, его глаза вновь становятся привычного зеленого цвета, когти и клыки втягиваются. Он выглядит изможденным, истощенным этим проявлением.

— У вас есть вопросы, — говорит он, его голос вновь его собственный, хотя и напряженный.

— Начиная с того, почему ты только что спас нас от этой вампирской помехи, — рычит Байзу, не опуская бдительности.

Взгляд Чада скользит между нами, останавливаясь на мне. В его глазах нет извинений, только мрачная, расчетливая решимость.

— Потому что, как бы вы мне ни не доверяли, — говорит он, — у нас есть взаимный интерес в том, чтобы не дать этому миру сгореть дотла. — Он жестом указывает глубже в лес. — Идите за мной. Нам нужно поговорить, прежде чем остальная часть Даркбирча поймет, кто только что сломал их входную дверь.

5

ДЕЙН

Мы следуем за ним по лабиринту густых деревьев, земля под ногами мягкая и беззвучная. Он приводит нас к разрушенному каменному кругу, руинам какого-то древнего ритуального места темнокровных. Мох цепляется за упавшие менгиры, как саван. Достаточно уединенно. Пока что.

Как только мы останавливаемся, Байзу сверлит Чада взглядом.

— Итак, говори. Зачем ты здесь? В какие игры играешь?

Мой взгляд впивается в полукровка-демона.

— Как я упоминал, я помню тебя, Валгрейв. Тень в залах Ротмира. Любимый проект канцлера. Так скажи мне, что он хочет от моей жены? Что он хочет от меня?

Чад выдыхает, резко, слегка облокачиваясь о дерево. Затем, неровно, из него выливается история: история принуждения, убийства матери, используемого как рычаг, о том, как его лепили в идеального крота для хозяина, видевшего в нем не более чем расходный инструмент. Он рассказывает нам об одержимости Ротмира моей кровью, моими силами и теперь силами Эсме, с поиском местоположения Дрейтиса. Он рассказывает нам о противостоянии на Соляных равнинах, о выборе стороны, о первом шаге к своей свободе.

— Слова дешевы, — говорю я, не тронутый. — Особенно от шпиона.

— Тогда как насчет этого? — Чад засовывает руку в карман и достает украшенный драгоценностями серебряный перстень. Он бросает его на покрытый мхом грунт между нами.

Я мгновенно чувствую его магию. Он древний, драконьего происхождения, но... извращенный. Искаженный рунами чистокровных и заклинаниями подчинения, о которых я читал только в самых запрещенных текстах. Управляющая защита. Поводок для души. Еще одна реликвия, свидетельствующая об одержимости Ротмира магией моего вида.

Я опускаюсь на колени, мои собственные пальцы зависают над кольцом, не касаясь его. Я прослеживаю поток силы, ищу слабость, шов в заклинании. Очевидного нет. Это шедевр магической жестокости, вплетенный в драгоценный камень так плотно, что разбить заклинание, возможно, означало бы разбить душу, к которой оно привязано.

— Ротмира, — тихо говорит Чад. — Он использовал его, чтобы контролировать меня. Чтобы подавлять... другую часть меня.

— И ты не смог это сломать, — говорю я. — Оно изменено, наслоено заклинаниями, которые противоречат друг другу... Парадокс силы.

— Знаю, — бормочет Чад, в его тоне звучит раздражение. — Но пока оно не на его пальце, у него нет прямого контроля надо мной. Я свободен.