Но ничего.

Связь мертва. Пустота там, где должно быть её могущественное присутствие. Словно кричать в пустую комнату. Сеть, возможно, питается, но по какой-то причине моя связь с её самым могущественным духом всё ещё не работает. Холодный узел затягивается в животе. Я одна в этом. Не то чтобы я была уверена, что могу теперь полностью доверять тому, что она говорит…

«Я же говорила, что это плохая идея».

Я открываю глаза. Бринн стоит в нескольких шагах, её руки обхватывают себя, её выражение омрачено беспокойством.

«Шпионишь за мной теперь?» — спрашиваю я, вытирая окровавленный палец о джинсы.

«Ты не особо скрытна, когда ворчишь, — говорит она, подходя ближе. — Я подумала, что ты окажешься здесь». Она смотрит на надгробие Эстер, затем на меня. «Что-нибудь?»

Я качаю головой, разочарование горько во рту. «Она молчит».

«Может, она наконец осознала тот бардак, что устроила», — бормочет Бринн. Она садится на край ближайшего каменного саркофага.

«Говорила, что плохая идея?» — спрашиваю я.

«Насчёт испытаний, Эсми… Не могу поверить, что ты серьёзно собираешься их проходить».

Я выдыхаю. «Это оружие. Единственное надёжное, которое у нас есть, достаточно мощное».

«Оружие, которое мы не можем нацелить, — добавляет она. — Ид — это не дух, которым можно просто командовать, как ты привыкла. Мы не знаем, будет ли это даже Доминик Мерлин, каким мы его знаем… Не могу не думать, что должен быть другой…»

Воздух между нами мерцает, и следующее, что я знаю, — перед нами Елена.

Но это не тот спокойный, ясный дух, которого мы видели в Драэтисе. Её призрачная форма — нестабильная, дёргающаяся проекция, конвульсирующая — её длинные волосы растрёпаны — почти выглядит, будто её бьёт током.

«Елена!» — Бринн ахает, вскакивая на ноги.

«Слушайте…» — голос Елены искажённый визг.

«Что с тобой происходит?» — спрашиваю я, делая шаг вперёд.

«Нет времени!» — хрипит она, её форма яростно мерцает. «Связь… не завершена… наполовину сформированное оружие…» Она смотрит прямо на меня, её глаза-глубокие колодцы широко открыты отчаянной, безумной срочностью. «Ей нужен… катализатор… слияние…»

Она внезапно дёргается назад, словно её дёрнула какая-то мощная сила, и она кричит, звук, который одновременно беззвучен и оглушителен в моём разуме. Она, кажется, борется с этим, вся её форма вибрирует.

«Ритуал… — она выдавливает слова, словно каждое даётся с огромным усилием, — …должен быть завершён! Плоть к плоти… душа к душе. Свет и тьма… должны связаться… полностью. Дракон и тёмная кровь… станьте одним. Ни колебаний. Ни сомнений. Нет другого пути, Эсми!»

Затем её засасывает назад в кружащийся вихрь небытия, её безмолвное, кричащее лицо — последнее, что мы видим, прежде чем она исчезает.

Воздух с щелчком возвращается к неподвижности, тишина абсолютна.

Прежде чем я могу собрать связную мысль, Бринн издаёт сдавленный, задыхающийся звук и падает. Она ударяется о сырую землю с глухим стуком, её тело сворачивается в тугой клубок. Она хватается за грудь, её лицо — маска агонии.

«Бринн!» Я мгновенно оказываюсь рядом с ней, опускаясь на колени. «Что такое? Что случилось?»

«Она… порвалась, — задыхается она, её суставы белеют там, где она вцепляется в свою одежду. Слёзы текут из её глаз. — Моя связь… с ней… её нет. Словно что-то… что-то вырвало её из меня!»

Я смотрю с сестры, корчащейся от боли, которую я не вижу, на пустое пространство, где наш прародитель только что был насильственно… уничтожен? Мой разум кружится, отдаваясь эхом последних, безумных слов Елены.

Что, в семи адах, только что произошло?

15

БРИНН

Боль ощущается почти физически, словно зазубренный крюк разрывает мой духовный центр. Будто часть самой моей сущности вырвали, оставив сырую пустоту там, где раньше было что-то важное. Моя связь с Хеленой — постоянное, едва уловимое давление в глубине сознания все эти месяцы — исчезла. Не ослабла и не отдалилась. Уничтожена.

Лицо Эсми — бледное пятно надо мной, её голос — далёкое эхо, пробивающееся сквозь рокот в ушах. Я лежу на холодной сырой земле, тело сжалось в комок, пытаясь удержать агонию, у которой нет ни источника, ни конца. Я вцепилась в свой худи, костяшки пальцев побелели, словно физически могу удержать себя от распада.

Затем на меня ложатся другие руки, прохладные и твёрдые. Мама. Её запах сушёных трав прорезается. «Дыши, Бринн», — командует она, её голос — низкий, твёрдый якорь. «Дыши со мной. Сейчас».

Я не помню, как оказалась с кладбища в лазарете, но прихожу в себя на узкой койке в тихой боковой комнате. Резкий, чистый запах антисептика заменил сырую землю. Мама сидит рядом, её рука лежит у меня на лбу, большой палец медленно, успокаивающе выводит круги на виске.

«Она ушла», — выдавливаю я, голос хриплый. «Хелена. Будто что-то… забрало её».

Выражение лица мамы напрягается. «Не знаю, дорогая. Никто по-настоящему не понимает духовное царство. Мы просто учимся жить с тем, что оно даёт… или забирает». Интересно, думает ли она об отце, о том, как он исчез и даже в духовном облике не нашёл дороги назад к нам. Она тихо прочищает горло, будто пытаясь взять себя в руки. «Но, Бринн… три духа? Все это время ты была связана с тремя?»

Я могу только кивнуть, от движения пульсирует голова.

«Почему ты мне не сказала?»

Я пожимаю плечами. «Решила, что мне можно иметь, ну, одну вещь, которая только моя… Это место по сути — сверхъестественный аквариум, все следят за каждым движением друг друга круглосуточно».

Она долго выдыхает, затем поднимает меня, обнимая. Я прижимаюсь к ней, пряча лицо в её плече. Вдыхая её запах, слёзы, о которых я не подозревала, наконец катятся.

У неё за спиной я вижу Иезекииля и Ангуса. Они застыли в ногах у моей койки, словно самый депрессивный комитет по встрече. Их призрачные формы невесомы, но они здесь. Они молчат, но их скорбь — ощутимая тяжесть в комнате… особенно скорбь Иезекииля, мужа Хелены. Я почти чувствую его холодное, тяжёлое одеяло горя. Они тоже потеряли её.

Мама держит меня, кажется, часами, хотя часы на стене показывают, что прошло всего пятнадцать минут. Боль ослабла с уровня «я-умираю» до более привычного «меня-всё-достало».

И последние слова Хелены продолжают крутиться в голове на повторе. «Плоть к плоти… душа к душе… Дракон и темнокров… станут одним».

Звучит как безумие. Полное, абсолютное безумие. Но ведь её буквально вырвали из существования, чтобы доставить это послание… так может, мне стоит прислушаться?

Тем временем совет будет обсуждать стратегии. Эсми станет готовиться к, скорее всего, самоубийственному ритуалу. Дейн попытается вразумить мир, который понимает только насилие. А я буду сидеть здесь, зализывая рану, которую никто другой не видит.

Нет. Не буду.

Оцепенение начинает отступать, сменяясь холодной, острой ясностью. Горе — это роскошь. Хелену не для того вырывали из существования, чтобы я рыдала в лазарете. Она пыталась сказать нам что-то жизненно важное… и, возможно, просто возможно, я должна ей доверять. Или, по крайней мере, дать ей презумпцию невиновности. Что-то, чего совет, в своей бесконечной, упрямой мудрости, вряд ли сделает.

Боги ведают, всей этой ситуации нужен другой взгляд.

Но сначала мне нужно навестить кое-кого.

Я вырываюсь из объятий мамы, моя решимость крепнет. Её глаза вопросительно изучают мои, улавливая внезапную перемену.

«Мне нужно в темницы», — говорю я твёрдым голосом.

Она хмурит брови. «Бринн, тебе нужно отдохнуть---»

«Нет», — говорю я, спуская ноги с койки. Комната на секунду плывёт, но я удерживаю равновесие. «Мне нужно поговорить с Чедом». И, возможно, на этот раз действительно выслушать то, что он скажет.

Пока я иду обратно в темницы, затяжной шок в академии — это низкое гудение, которое я буквально чувствую сквозь подошвы ботинок. Люди снуют мимо, их лица искажены страхом и решимостью. Но я прохожу сквозь всё это, как призрак. Иезекииль и Ангус следуют за мной, их призрачное присутствие по-прежнему — безмолвная, скорбная тяжесть.