Учитывая, что она главный аптекарь лазарета ковена, он довольно маленький. Круглая комната заставлена книгами, загромождая пространство ещё больше, и воздух пахнет старой бумагой, сушёными травами и пчелиным воском. Одно большое окно выходит на внутренние сады, где зимние бледные розы цепко держатся за свои шипы.

Она закрывает дверь, защёлка с тихим щелчком, и звуки академии — далёкие крики и гул магии, пока люди бросаются на ликвидацию последствий, — затихают.

«Ты многое пережила, Эсми, — говорит она, её голос тихий. Она жестом указывает на потёртое кожаное кресло у окна. — Садись».

Я остаюсь стоять. «Я в порядке. Нет времени».

«Не лги мне, Эсми». Её голос резкий, но не холодный. «Ты что угодно, только не в порядке».

Я сглатываю. «Сейчас не нормальные времена».

Я подхожу к окну, глядя в сад. Розы выглядят как замёрзшие брызги крови на сером камне.

«Духовная сеть была ненасытна, — говорю я. — Отчаянна… как и все мы».

Моя мать подходит, чтобы встать рядом со мной, её отражение бледный призрак в стекле. «Потерпи меня. Я не прошу времени. Я прошу тридцать секунд, в течение которых ты не будешь притворяться, что сделана из железа. А теперь садись и позволь мне тебя осмотреть».

Я знаю, когда не стоит спорить с матерью. Мои плечи опускаются, и я опускаюсь в кресло. Кожа скрипит под моим весом, прохладная и гладкая.

Она смотрит на меня, её выражение нечитаемое, пока я снимаю верхние слои одежды, пока на мне остаётся только бюстгальтер. Воздух в комнате прохладный, мурашки бегут по рукам. Я чувствую себя обнажённой, не только физически, но словно она может видеть изношенные края моей души.

Её руки такие же, какими я помню их с детских осмотров — прохладные, сухие и нежные. Сначала они находят точку пульса на моём запястье. Её большой палец прижимается, и её брови почти мгновенно хмурятся. Она держит эту позицию долгое, безмолвное мгновение, её глаза закрыты, словно она слушает историю, которую может рассказать только моя кровь.

«Твой пульс слишком быстрый, — наконец бормочет она, её голос напряжённый. — И твоя температура… ненормально высокая».

Я ничего не говорю. Я знала, что она это почувствует. Чужой жар, который теперь живёт во мне, низко горящая сила, не принадлежащая мне. Его.

Она переходит за кресло, её пальцы скользят по линии моего позвоночника, нажимая на ключевые точки, где скапливается духовная энергия. Её прикосновение клиническое, точное, но я чувствую, как она слегка отстраняется, едва заметный вздрагиванье, которое я могла бы пропустить, если бы не была её дочерью.

«Есть… узоры, — говорит она, её голос напряжён. — Под твоей кожей. Линии энергии, которые не принадлежат тебе… нашей крови». Её руки вычерчивают их, деликатное, но ужасное исследование изменений, которые он произвёл. Я не уверена, что хочу знать их все. Иногда знание только добавляет тяжести.

«Что он с тобой сделал?» — шепчет она со смесью заботы и гнева.

«В принципе, то, чего хотела бабушка, — не могу удержаться от ответа, горечь окрашивает мой тон. — Он дал мне свою кровь».

«Дал тебе? — повторяет она, и теперь там есть обвинение, холодное и острое, как осколок стекла. — Или влил насильно? Эсми, это больше, чем простое переливание. Это словно узда. Изменение на глубочайшем уровне. Он отметил тебя… Потребовал тебя».

Я медленно выдыхаю. «Да, он в принципе уже говорил мне это, — говорю я. — Но он мог и не давать мне свою кровь, если бы я не попросила… если бы бабушка не велела мне требовать её. В Хитборне она сказала, что мне нужно выпить её, чтобы пережить его ритуал освобождения». И я всё ещё не уверена, правда ли это — могла ли я пережить это, не выпив его крови.

«Возможно, она была права, что это было для твоей защиты, — говорит мама. — Но это не меняет… ситуации».

«Которая?» — бормочу я.

«Что это навсегда».

Отлично. Подтверждение прямо из уст моей матери.

«И мы также не знаем, как это может повлиять на испытания Идов: наличие чужой крови, текущей по твоим венам».

Я хмурюсь. «Блайт и Корвин, кажется, думают, что это будет преимуществом. Добавочная сила».

Мама колеблется. «Мы надеемся, но не можем быть уверены. Вся эта ситуация… беспрецедентна. По крайней мере, насколько я знаю».

Её рука соскальзывает с моего плеча, вниз по руке, и берёт мою. Я ожидаю, что она снова проверит мой пульс, но она просто держит её, её внимание на золотой полосе на моём пальце. Её большой палец скользит по замысловатому узору, и я чувствую слабый тёплый импульс от металла, тонкую реакцию на её прикосновение. Она чувствует магию, вплетённую в него, чужую, огненную подпись, которая теперь прилипла ко мне, словно вторая кожа.

«Что это?» — выдыхает она.

Деталь, которую я опустила на совете, была тем фактом, что я действительно вышла замуж за Дейна. В то время это не казалось… полностью уместным.

«Это брачное кольцо, — говорю я, слова кажутся чужими и абсурдными на моём языке. Я пытаюсь отдернуть руку, но её хватка сильна.

Её глаза расширяются. «Брак?» Слово — задыхающийся шёпот. «Эс, что ты наделала?»

«То, что должна была сделать, чтобы выжить, — огрызаюсь я, защитная реакция острая и автоматическая. — Это был политический ход, чтобы спасти свою шкуру. Это ничего не значило».

Ложь на вкус, как пепел во рту. Это ничего не значило. Но мой пульс всё ещё колотится от одного только вида его в подземелье, и это кольцо чувствуется, будто срослось с самой моей костью.

«Ничего?» Она отпускает мою руку, словно её обожгли, её лицо бледнеет от ужаса. «Драконья клятва — это не "ничего". Это древняя, связывающая магия. Это не политика. Это… ещё одно притязание». Её голос понижается, дрожит от ярости, которую я не видела годами. «Он связал тебя с собой, телом и душой».

«Не совсем, — резко говорю я. — У меня всё ещё есть свободная воля».

И даже произнося эти слова, я чувствую, как вкрадывается холодное сомнение. Потому что это не политический контракт. Это что-то, чего я не понимаю. Что-то, что имеет собственный голод, собственный аппетит. И что-то, что говорит мне, что я могла бы отказываться от этого каждый день в течение следующего столетия и всё равно чувствовать его жар в своих венах, когда он в полуконтиненте отсюда.

Потому что я всё ещё не знаю, куда это ведёт.

Я резко встаю. «Мне нужно идти. Мы можем поговорить… позже».

Дорожка к кладбищу ковена скользкая от тонкого слоя мха, растущего между каменными плитами. Эта старая, тихая часть территории, спрятанная за главным лазаретом, где древние тисовые деревья погружают мир в почти вечные сумерки.

Пора уже связаться с источником всего этого, архитектором всего моего нынешнего бардака — или хотя бы попытаться.

И у меня не так много времени. Мы не знаем, когда будет следующая атака.

Воздух становится холоднее, пока я спешу под кованой аркой, знакомый запах сырой земли и гниющих листьев наполняет лёгкие. Надгробия, некоторые настолько старые, что имена стёрлись веками дождей, стоят безмолвными, упорядоченными рядами. Хотя это, конечно, не место скорби. Это батарея. Или должно быть. Казармы для в настоящее время повреждённой армии духов.

Я нахожу камень моей бабушки и опускаюсь перед ним на колени, сырость земли просачивается сквозь джинсы на коленях.

«Это ты сделала, — шепчу я, слова едва слышны в безмолвии. — Ты послала меня к нему… ты связала меня с ним. И теперь… я должна направлять Ида, с чужой магией, горящей в моих венах».

Я достаю маленький серебряный клинок из ботинка и надрезаю кончик большого пальца, знакомое жжение. Я смотрю, как образуется единственная, идеальная капля крови, затем прижимаю палец к холодному камню, размазывая кровь по её имени.

«Поговори со мной, — умоляю я, мой голос сорванный. — Почему ты сказала мне пить от него? Что ты знаешь об этой связи?»

Я закрываю глаза, простирая чувства, выискивая в духовном эфире то знакомое, внушительное присутствие. Эстер Эсми Салем. Я пробиваюсь сквозь низкий гул любых меньших духов, ища тот один, острый, властный голос.