Спускаюсь по каменным ступеням обратно в холод. Два мёртвых тела чистокровных убрали, но воздух всё ещё густ от металлического привкуса их ужаса. Чед находится точно там, где я его оставила, стоя у прутьев своей камеры. Он наблюдает, как я приближаюсь, его выражение лица нечитаемо.

Я останавливаюсь перед ним, холодное железо прутьев — резкая черта между нами. Я поднимаю руку, разжимая пальцы, чтобы показать лежащее на ладони кольцо Ротмира. Его взгляд приковывается к нему.

«Поводок», — говорю я, голос бесстрастный. «Так ты его назвал».

«Именно», — подтверждает он, его голос тих.

«И ты отдаёшь его мне».

«Да».

Я перевожу взгляд с кольца на его лицо, ища ложь, подвох, скрытый пункт в этом безумном контракте. Нахожу лишь глубокую, всепоглощающую усталость. С решением, которое кажется одновременно безрассудным и необходимым, я надеваю кольцо на средний палец правой руки.

Магия ударяет по мне, словно погружение в ледяную воду. Это холодная, замысловатая паутина силы, которая вонзает крючки прямо в мой разум, но на этом не останавливается. Одна сияющая нить выстреливает из сапфира, пересекая пространство между нами и проникая глубоко в Чада. Я чувствую его. Его первозданную энергию — бурлящую демоническую силу, которую он так туго удерживает, словно зверь в клетке, мечущийся за решёткой его контроля.

Кольцо определённо ключ, и я держу его.

Странное, головокружительное чувство силы охватывает меня. Я смотрю на него, на его идеальную, скованную осанку. «Давай проверим это, ладно?»

Он просто смотрит на меня, его челюсти сжаты.

Мне нужно это проверить. Что-нибудь безвредное, но невозможное для исполнения с достоинством? Что-то, что выведет его из себя без последствий...

«Погладь себя по голове и потри живот», — говорю я, обнаруживая пределы собственной зрелости.

Его тело дёргается, словно от удара током. Его правая рука поднимается к волосам — тем волосам, которые я редко вижу с выбившейся прядью — и начинает неуклюже похлопывать. Левая рука кругами водит по животу, будто он успокаивает расстроенного ребёнка. Координация — полный провал. Но его выражение лица — вот что бесценно. Чистейший Чед. Половина — убийство, половина — унижение. «Я тебя прикончу» и «прекрати это, сейчас же».

«Ладно, хватит», — приказываю я.

Его руки опускаются по швам. Он смотрит на меня в упор, его костяшки белеют.

«Полностью развлеклась?» — спрашивает он.

«Ещё нет». Холодный гнев, который я лелеяла, всплывает на поверхность, острый и чистый. «Я хочу правду, Чед. Всю. С самого начала. И если я почувствую хотя бы намёк на ложь...» Я сгибаю палец с кольцом. «...я заставлю тебя повторить тот танцевальный челлендж со шпагатом, что стал вирусным в прошлом месяце. Тот с подбрасыванием волос. Поверь, твоя задница не создана для такой гибкости».

Он выдыхает, долгий, медленный выдох, который, кажется, выносит из него всю борьбу. Он прислоняется лбом к прутьям, на мгновение закрывая глаза.

«Ротмир нашёл меня, когда я был ещё ребёнком», — начинает он, его голос — низкий монотон. Он рассказывает мне всё. Об убийстве его матери, преступлении, совершённом, по-видимому, неопознанным темнокровом. О годах жестоких тренировок, лепящих из него идеальное оружие, идеального шпиона. О кольце, инструменте для контроля демонической половины, которой Ротмир одновременно жаждал и боялся. Он рассказывает мне о своей миссии в Даркбирч, о докладах о нашей обороне, о передаче Ротмиру моих исследований — но, якобы, не всех.

«Ты, наверное, хотел сблизиться с Эсми», — говорю я, кусочки пазла складываются. «Но вместо неё получил меня».

«Ну, и да, и нет… Она была слишком похожа на него», — говорит он, голос хриплый. «Весь огонь и амбиции. Ты… ты была тихой. Видела то, что другие упускали. Ты была вызовом». Он тогда поднимает взгляд, его зелёные глаза встречаются с моими сквозь прутья. «Ротмир… он хотел Драэтис. Это был конечный результат. И он хотел кровь Дейна».

«И ты собирался всё это ему отдать», — говорю я, обвинение звучит плоско.

«Собирался», — признаёт он. «Пока не случились Соляные Равнины. Пока он, по сути, не сказал мне, что моя смерть неизбежна. Он никогда не собирался называть мне имя убийцы моей матери. Он никогда не собирался отпускать меня. Я был всего лишь инструментом, который можно выбросить».

Он делает вдох, который, кажется, ему чего-то стоит. Свет факелов в темнице ложится на впадины под его скулами, заставляя тени плясать на его лице. Боги, он выглядит уставшим. Почти человечным.

«Поэтому я вернулся», — продолжает он. «Чтобы предупредить тебя. Чтобы… попытаться исправить, что могу».

«Зачем?» Вопрос жжёт в горле. Ничто здесь не сходится, и я ненавижу головоломки, которые не могу решить. «Самосохранение? Внезапный кризис совести? Ты мог просто смыться, начать другую жизнь где-нибудь ещё».

Его глаза впиваются в мои сквозь прутья. «Потому что он использовал бы всё, что я ему дал, чтобы уничтожить это место. Чтобы уничтожить твою семью. Чтобы уничтожить тебя». Слова вылетают из него, будто их преследуют. «Я отдал тебе кольцо, потому что это единственное доказательство, что я с ним покончил. Потому что я не мог позволить ему причинить боль… тебе, всем здесь. Поэтому я вернулся. Потому что я… мне не всё равно. Насчёт… насчёт тебя, Бринн».

Ох.

Его признание обрушивается с грацией пьяного грифона на светском садовом приёме, и я остаюсь смотреть на него, будто у него только что выросла вторая голова — та, что говорит исключительно плохими стихами.

Его лицо замирает таким образом, что говорит мне: он только что удивил себя не меньше, чем удивил меня.

Я не могу перестать на него смотреть. В груди — горячий, тугой ком гнева, но он спутывается с чем-то ещё — чем-то трепетным и нежеланным, что я абсолютно отказываюсь сейчас разбирать. Кольцо внезапно кажется тяжёлым на моём пальце. Поводок. Доказательство. Признание, которого я не просила.

«Эта штука — обуза», — говорю я наконец, мой голос вновь обретает ровный, аналитичный тон. Я снимаю кольцо резким движением. Связь обрывается, и его энергия исчезает так полностью, что остаётся странное пустое чувство, будто провалился на ступеньке лестницы. «Если Ротмир снова получит его в свои руки, он будет полностью контролировать тебя».

«Я знаю». Его голос тих.

«Я поищу способ уничтожить его», — говорю я, убирая кольцо в карман. «Чтобы разорвать чары, не сломав тебя». Я заставляю себя посмотреть на него прямо, и мы смотрим друг на друга примерно семь очень неловких секунд. «Я подумаю насчёт разговора с Рейнхардтом. Объяснения… что бы это ни было. Может, даже поручусь за тебя как за актив, если в тот день буду чувствовать себя особенно не в себе».

На его лице происходит такая борьба между облегчением и настороженностью. Это почти завораживает, в духе лабораторного образца.

«Возможно», — добавляю я, уже поворачиваясь, чтобы уйти, потому что моя квота на эмоциональные откровения на это десятилетие исчерпана. «А пока наслаждайся своим пятизвёздочным опытом темницы. Койки здесь абсолютно убийственны для поясницы. Я знаю — я падала лицом в пол лаборатории достаточно раз, чтобы претендовать на звание мебели».

Я ухожу, не дожидаясь его ответа, мои ботинки издают тот драматичный звук эха по камню, который идеально подошёл бы для ухода злодея. Что, учитывая последние события, может быть тем, кем я и являюсь.

16

ДЕЙН

Академия — это улей лихорадочной активности, но я прохожу сквозь неё нетронутым, призраком огня в их холодных каменных залах. Заседание совета было предсказуемым упражнением в тщетности. Они цепляются за свои древние ритуалы и ненависти, как утопающие за якорь. Они скорее пожертвуют своим лучшим оружием, чем доверятся моему.

Ноги несут меня вверх, по спирали через лабиринтные коридоры академии. Мной движет не память, а инстинкт куда более древний, тяга в крови, ищущая свою пару. Узы. На близком расстоянии они гудят, низкое биение под кожей, ведя меня к ней.