Горячее дыхание на шее. — Ты сегодня медлительна, Эсме, — шепчет то, что носит лицо Изандера.

Я разворачиваюсь, мой клинок описывает дугу, чтобы блокировать кинжал, материализовавшийся в его руке. Удар отдается в костях. Моя магия темнокровных пульсирует под кожей, умоляя о высвобождении, но я не могу рисковать — не здесь. Блайт предупреждала, что Бесконечное Испытание истощает магические резервы быстрее физической силы. Двадцать четыре часа выживания означают рационирование каждой тени, что я могу призвать.

Сталь о сталь. Уклон. Парирование. Выпад. Мои мышцы горят силой, одолженной у Дейна, пока я соответствую их неестественной силе. Мой клинок с серебряным наконечником облегчил бы задачу, особенно против полуволчьей формы Коннора, но мои руки все еще колеблются. Мой разум знает, что это конструкты, но мое сердце вздрагивает от знакомой ухмылки Коннора, от глаз Изандера, что когда-то присматривали за мной в Хитборне. Каждый удар чувствуется как отсечение воспоминания.

Но у меня нет выбора. Я нахожу лазейку. Когда Коннор снова бросается, я опускаюсь ниже, выбивая ноги из-под него. Прежде чем он может оправиться, мой клинок у его горла. Пустые серебряные глаза смотрят на меня, фальшивая ухмылка странно прилеплена к его волчьей морде.

— Сделай это, — рычит он.

Я стискиваю зубы, вонзая меч, крик нарастает в горле, но я отказываюсь выпустить его. Нет звука, нет потока крови. Его форма просто... растворяется в мерцающей пыли, что оседает на лесной подстилке, прилипая к моим дрожащим рукам. У меня нет времени горевать, но горе все равно накрывает меня — яростной, сокрушающей волной.

Следом на меня набрасывается Изандер, его лицо — маска холодной ярости, носящая черты, которым я когда-то доверяла свою жизнь. Я встречаю его атаку лоб в лоб, мое горе подпитывает отчаянный, холодный гнев, что сжигает все, кроме потребности выжить. Наши клинки сталкиваются в яростном танце, каждый удар отдается воспоминаниями о совместных тренировках, о его досадно привлекательных улыбках. Я обезоруживаю его, его кинжал улетает в темноту, и на мгновение я вижу, как в тех пустых глазах мелькает узнавание. Мой клинок вспыхивает в лунном свете, когда я вонзаю его ему в сердце, затем дергаю вверх плавным движением, отделяя голову от плеч. Он рассыпается в облако безмолвных, бледных частиц, что разлетаются по лесной подстилке, как пыль.

Тишина возвращается, тяжелее прежней. Я стою, тяжело дыша, мое тело кричит от напряжения, душа чувствует себя выскобленной дочиста. Я вытираю глаза тыльной стороной руки, ощущая на губах соль и медь. — Прости, — шепчу я пыли, что была моими друзьями, зная, что они не слышат, даже зная, что они никогда не были настоящими.

Я заставляю себя двигаться, идти глубже в мертвый лес. Я должна продолжать.

Я иду то, что кажется часом, пейзаж никогда не меняется. Те же черные деревья, та же влажная земля. Это петля. Клетка. Затем я снова слышу это.

Хруст сучка.

Я оборачиваюсь, мое сердце проваливается в холодную, темную яму в животе. Они стоят там, едва в двадцати футах, совершенно невредимые. Коннор хрустит костяшками. Изандер улыбается, медленно, жестоко изгибая губы.

— Второй раунд, Салем, — говорит Коннор.

Они вернулись. Конечно, я убила их зря. Пыль переформировалась, марионетки снова на нитках. Я не могу победить, сражаясь. Я могу только терять кусочки своего рассудка, снова и снова.

Нет, только не они снова. Хотя бы дайте кого-нибудь другого.

Они начинают приближаться. Я отступаю на шаг, затем еще. Мой разум лихорадочно ищет другой путь. Я не могу пересилить эту петлю, но могу придумать, как ее пережить.

Я разворачиваюсь и бегу. Мои ботинки стучат по влажной земле, засасывая пятки, пытаясь удержать. Я пробиваюсь глубже в лес, петляя между черными, скелетными деревьями. Позади я слышу их, их шаги неестественно беззвучны, но их присутствие — сокрушающая тяжесть на моих чувствах.

Лес не меняется, каждое дерево кажется копией предыдущего, будто я бегу по беговой дорожке, созданной садистом. Я рискую бросить взгляд через плечо, и внезапно их нет. Исчезли. Лес позади меня пуст, безмолвен.

Уловка. Должно быть, уловка.

Но наступающее давление на мои чувства исчезло, на время. Я замедляюсь, легкие горят, и спотыкаюсь, останавливаясь, прислонившись к дереву. Тишина теперь абсолютна, почти более тревожащая, чем их преследование. Мое сердце колотится о ребра, бешеный барабан в мертвой тишине.

Я сползаю по грубой коре дерева, закрываю глаза всего на секунду, всего на одну секунду, чтобы перевести дух, перезагрузиться. Именно тогда что-то настигает меня.

Меня дергают назад, голова ударяется о ствол дерева с болезненным стуком. Звезды взрываются перед глазами. Я приземляюсь на землю, мой меч отскакивает в сумрак. Зрение плывет, и я пытаюсь сфокусироваться на фигуре, что стоит надо мной.

Кудрявые каштановые волосы, дикий ореол в бледном лунном свете. Знакомые широкие карие глаза. Тонкий шрам, тянущийся по левой скуле. Моя кровь стынет.

Нет. Только не Риона. Моя одноклассница, напарница по команде, возможно, та сверстница, подруга, которая «понимает» меня больше всех в академии. Которая прикрывала мою спину больше раз, чем могу сосчитать, на тренировках и реальных миссиях.

Ее форма безупречна, когда она переходит в низкую боевую стойку, которую мы разработали вместе. Нет лишних движений или проблеска сомнения. Только холодная, неумолимая цель, живущая в пространстве, где должна быть душа моей подруги.

Голова пульсирует, мир все еще перекошен от удара. Я вижу свой меч, серебряный блик в дюжине футов, раздражающее расстояние. Конструкт Рионы крадется ко мне, ее шаги беззвучны на влажной земле. Я вспоминаю ночь на крыше во время миссии в залитом дождем городе, наблюдая, как она двигалась точно так же, как призрак в темноте, и чувствуя глубокое ощущение безопасности. Она была моим щитом. Она была той, у кого всегда была моя спина. Теперь ее лицо обещает мой конец.

Я отползаю назад, мои руки впиваются в холодную, мокрую почву. Она делает точный, обездвиживающий выпад, направленный в нервный узел на плече. Это прием, который я видела, как она использовала, чтобы бесшумно валить стражей-чистокровных вдвое больше нее. Я бросаюсь в сторону, удар скользит по руке, посылая шок онемевшего огня до кончиков пальцев.

Мой разум вспыхивает нежеланным воспоминанием: Риона смеется, ее лицо раскраснелось от усилий на тренировочном дворе, демонстрируя тот самый прием на тренировочном манекене. «Видишь?» — сказала она, ее голос прерывист. «Чисто. Эффективно. Никакой нужды в призрачной ерунде.»

Неужели мне нужны воспоминания, чтобы сделать все еще хуже?

Ругаясь, я делаю перекат, встаю на ноги, мое тело протестует криком. Она снова на мне, вихрь расчетливого насилия. Блок, парирование предплечьем, от которого кость гудит. Удар ногой, который я едва уворачиваюсь. Каждое движение знакомо. Каждая финта — та, что мы отрабатывали часами, пока она не стала мышечной памятью. Это почти как сражаться со своим отражением, но тем, что не чувствует боли.

Я делаю финт влево, затем бросаюсь вправо, мои пальцы смыкаются на холодной коже рукояти моего меча. Я чувствую обжигающую боль в икре, когда ее нога встречается с ней, но у меня теперь есть клинок. Я разворачиваюсь, поднимая меч в оборонительную стойку, дыхание тяжелое, прерывистое.

Она останавливается, слегка наклоняя голову, оценивая оружие. Жест так идеально ее — аналитичный, спокойный, обрабатывающий новую переменную. Шрам на ее скуле — бледная, неровная линия в лунном свете, постоянное напоминание о той миссии, где я почти потеряла ее по-настоящему. Я помню, как сама зашивала эту рану в грязном переулке, наши руки дрожали, ее кровь была теплой на моих пальцах, пока она пыталась шутить о том, чтобы сделать такой же на другой стороне.

Она снова нападает, и на этот раз в ее руке клинок, короткий, яростный боевой нож, появляющийся из ножен на бедре. Столкновение нашей стали звенит в мертвом лесу, как ужасная, интимная музыка. Мы были лучшими спарринг-партнерами в нашем классе, потому что двигались синхронно, могли предугадывать мысли друг друга. Теперь та же синергия — ловушка. Она знает, куда я нанесу удар, прежде чем я. Я знаю лазейку, которую она ищет.