Эсме смотрит, ее руки безвольно опускаются по бокам. Ее взгляд перебегает с меня на подвеску, а затем останавливается на Чаде с выражением ошеломленного, режущего подозрения. — Чад? Что ты там делал?

Но сирены все еще воют, как бешеное сердцебиение, вторичное тому, что в моей собственной груди. Крики и далекий рев драконьего огня доносятся по коридору.

— Некогда! — задыхаюсь я, вскарабкиваясь на ноги. — Драконы. Во множественном числе. Кажется, это более насущный вопрос!

Подозрение в глазах моей сестры не исчезает, но его отодвигает более серьезная угроза. Она резко, отрывисто кивает. Бок о бок, мы вчетвером — оглушенная ведьма, разъяренный король драконов, полукровка-демон с абсурдными кубиками пресса и я — вырываемся из архивов в самое сердце хаоса. Потому что ничто не кричит «романтический прогресс» как полномасштабное вторжение драконов.

24

ЭСМЕ

Мы вырываемся в западный двор, и мир кричит. Воздух густ от запаха обугленного дерева. Над темным пологом леса три силуэта кружат на фоне неба, покрытого синяками сумерек и аварийного света.

Они меньше и стройнее Дейна, их движения более беспорядочны, их рев выше и пронизан, казалось бы, юношеской, высокомерной яростью. Один ядовито-зеленый, другой цвета ржавчины, третий пятнистый, болезненно-серый.

— Стойте сзади, — рычит Дейн, его голос понижается. Его янтарные глаза уже горят, больше не человеческие. — Это моя забота.

Он не ждет ответа. Жар бьет от него искажающей волной, кости хрустят, плоть перестраивается. За три удара сердца мужчины нет, а на его месте стоит король из черной чешуи и золотого огня. С ревом, от которого дрожат сами каменные плиты под ногами, он взмывает в небо, как живой метеор праведной ярости.

Он первым перехватывает ржаво-цветного дракона, его чистый размер и импульс отправляют меньшего создания кувыркаться в воздухе. Он пытается согнать их в кучу, отогнать басовым ревом и демонстрацией своих массивных крыльев, но они как бешеные собаки, кусаются и плюются потоками пламени, что шипят о его древнюю чешую. Они настаивают.

Мои глаза прикованы к воздушной схватке, моя рука инстинктивно сжимает эфес меча. Я слежу за серым, когда тот резко закладывает вираж, его движения отрывисты, но быстры. Он видит лазейку. Складывает крылья и пикирует, полоса камня-серого цвета падает прямо на нас.

— Эсме! — визжит Бринн.

Мне не нужно предупреждение. Я выхватываю клинок и свою волну в одном движении. Тени, густые и холодные, вздымаются от камней двора, собираясь по моей команде. Они формируют извивающийся щит над нами, сеть чистой тьмы, призванную поймать падающего зверя.

Дракон ударяется о мой щит с визгом ярости. Удар потрясает меня до зубов, обратная связь сырой силы почти подкашивает колени. Мои тени держатся, но они натягиваются, шипят и рвутся там, где когти дракона разрывают их.

Именно в этот момент небо вспыхивает белым. Серия оглушительных взрывов разрывает воздух со стороны южной стены, далеко. Звук — глубокий, сбивающий с ног бум-бум-бум мощных взрывчаток. Три дракона в воздухе вздрагивают, их головы резко поворачиваются к звуку, их атака дрогнет на одно, решающее мгновение.

Этого достаточно Чаду.

Он проходит мимо меня, низкий рык вырывается из горла, которое, вновь, не совсем человеческое. Его форма раздувается, темнеет, черты заостряются во что-то брутальное и хищное. Малиновый свет сочится из его глаз, когда он прыгает, его мощные ноги посылают его невероятно высоко. Он врезается в брюхо серого дракона, его когти, теперь длинные и черные, глубоко вонзаются в более мягкую чешую.

Дракон визжит, бьется, и моя теневая сеть разлетается. Прежде чем он может оправиться, Бринн кладет руку мне на плечо. Волна древней, ледниковой силы заливает меня.

Теперь, дитя, — голос, который не принадлежит моей сестре, отзывается в моей душе. Мрачная решимость Иезекииля накатывает через меня, сплетаясь с холодной яростью Ангуса, их сила сливается с моей. Я собираю ее — всю — с моими тенями, приятно удивленная тем, как магии цепляются друг за друга, голодные, почти бесшовные.

Я наношу удар копьем тени, оплетенным наследием холода. Оно врезается в шею серого дракона. Юный зверь бьется в конвульсиях, его огонь задыхается в горле, прежде чем он рушится на землю, пойманный в тюрьму из тени, мороза и демонической силы.

Наверху, Дейн использует открывшуюся возможность с брутальной эффективностью. Он хватает зеленого дракона за крыло, разрывая его со звуком рвущегося полотна, затем выпускает поток золотого огня, который отправляет ржаво-цветного кувырком назад в ночь. Раненый и визжащий, зеленый следует за ним. Они подавлены. Они бегут, улетая в темнеющее небо.

Спускается тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием пойманного серого дракона и воем сирен. Дейн приземляется с потрясающим землю ударом и, все еще в драконьей форме, крадется к поверженному созданию, его глаза сверкают гневом.

Главные двери академии с грохотом распахиваются, и выбегают другие темнокровные, включая моего дядю и тетю, в окружении Риджа и Нив. Они замирают, окидывая взглядом сцену: пойманный дракон, все еще угасающая демоническая аура Чада, бледная, но стойкая Бринн рядом со мной, и все еще огромная форма Дейна, излучающая убийство.

— Что случилось? — требует Ридж, его глаза широко раскрыты.

— Эскалация, — говорю я, мой голос плоский. Мой взгляд скользит от борющегося дракончика к далекому дыму, поднимающемуся за южной стеной.

Наши враги выходят за рамки разведки. Они опасно близко подбираются, продвигаясь с оружием, которого мы не понимаем, с созданиями, с которыми не можем сражаться в одиночку.

И я знаю, с уверенностью, которая глубоко оседает в костях, что именно поэтому я должна преуспеть: стать тем оружием, против которого у них нет ответа.

25

ДЕЙН

Воздух подземелья пропитан свежим, резким запахом загнанного дракона. Мальчишка — а он всего лишь мальчишка, едва мужчина — сидит прикованный к стене камеры. В человеческой форме он худощавый и жилистый, с вихром песочных волос и глазами цвета штормового моря. Но непокорность в них чисто драконья.

Клеймо, церемониальный ожог в форме рычащей головы дракона, отмечает кожу его плеча. Герб Дома Брейнор.

Корвин стоит со скрещенными руками, его лицо — маска военного нетерпения. Рейнхардт наблюдает из теней у лестницы, его выражение нечитаемо.

— Твое имя, — говорит Корвин, его голос плоский.

Мальчишка плюет на каменный пол. — Подавись проклятием.

У меня нет на это времени. Я делаю шаг вперед, моя тень падает на мальчишку. Он вздрагивает, его бравада дрогнув, когда температура в камере падает, а воздух густеет от моего присутствия.

— Он из Дома Брейнор, — говорю я, мой голос — низкий рокот, от которого почти вибрируют железные звенья его цепей. — Малозначительный дом, по моему мнению: когда-то известный быстрыми летунами, до сих пор известный глупыми сыновьями. — Я протягиваю руку сквозь прутья, моя рука движется слишком быстро, чтобы мальчишка среагировал, и хватаю его за челюсть. Мой большой палец вдавливается в мягкую плоть под его подбородком, мои пальцы впиваются в его щеку. Его глаза расширяются от боли и первобытного, инстинктивного страха. — Я знал твоего прадеда. Он был трусом, который умер, умоляя о жизни в Кровавых Войнах. Не иди по его стопам.

Я отпускаю его с толчком, от которого его голова стукается о каменную стену. Он оседает, оглушенный.

— Твое имя, — повторяю я.

— Хейл, — задыхается он, пробуя кровь с собственной губы. — Хейл Брейнор.

— Хорошо, Хейл Брейнор, — говорю я, обходя камеру. — Теперь скажи мне, почему ты и твои дружки решили атаковать укрепленный ковен ничем, кроме юношеского высокомерия и желания умереть.

Он смотрит исподлобья, но огонь погас, смененный угрюмым страхом. — Мы были на разведке. Первая волна. Мы должны были подобраться поближе, проверить защиту и доложить.