Я терпеть не могу проигрывать. Но ещё больше ненавижу, когда меня загоняют в угол и ждут, что я «пойму, осознаю, исправлюсь».Все эти месяцы я наблюдал, как Крылов, как чертов паук, плетет вокруг меня сеть. Инвесторы уходят, счета проверяют, налоги интересуются. В ресторанах шепчутся: «У Гордеева проблемы». Девки, которые раньше сами вешались на шею, теперь смотрят настороженно: «Он токсичный, с ним лучше не связываться».Марина выиграла суд по детям. Временное место жительства утвердили за ней. Алиса исчезла, даже не попрощавшись — как крыса с тонущего корабля. Я остался с половиной ресторанов под арестом, с кучей недовольных партнеров и с разорванной в клочья гордостью.Нормальный человек, возможно, в этот момент задумался бы о своих ошибках. Я — нет.Я думал только об одном: как добить Марину так, чтобы она запомнила это навсегда. Чтобы каждый раз, глядя на своих любимых девочек, знала: могла быть рядом с ними, но сама всё уничтожила.Юристы наскребли еще кое-что. Отчеты органов опеки за те недели, когда она жила в съемных комнатах без регистрации. Справки о моей благотворительности: пожертвования в детские дома, спонсирование школьных праздников. Пару поддельных «обращений соседей» о шуме по ночам.— Этого мало, — сказал я, когда они вывалили все на стол. — Мне нужно что-то, что её сломает.И тут я вспомнил.Старая переписка в моей почте. Письмо от врача из той самой клиники пять лет назад. «Ваша супруга обратилась к нам…». Тогда я сохранил всё — из злости, из чувства предательства, не знаю.Теперь это стало оружием.Я распечатал эти бумаги. Сложил аккуратно в папку. И поехал к Марине.Встретиться с ней решил не в суде и не дома. Слишком много лишних глаз и ушей. Идеальным местом показалось маленькое кафе около парка, куда мы когда-то ходили с девочками кататься на каруселях.Я позвонил ей сам. Спокойным голосом, почти будничным.— Марина, нам нужно поговорить, — сказал. — О детях. Не о суде, не о деньгах.Просто… приди, пожалуйста.Она долго молчала, потом согласилась. Видимо, решила, что «разговор о детях» — это святое.Я пришел раньше, заказал кофе. Папка лежала рядом, как невинный аксессуар. Внутри звенело приятное предвкушение: вот сейчас она увидит, что значит «идти против меня».Когда она вошла, у меня на секунду перехватило дыхание. Не знаю, почему. Не потому, что она была особенно нарядной — обычные джинсы, свитер, волосы собраны. Но была в ней какая-то новая твёрдость, что ли. И что-то еще: усталость, застывшая в глазах.— Привет, — сказала она, садясь напротив.— Привет, — ответил я. — Спасибо, что пришла.Мы молчали пару секунд, разглядывая друг друга, как чужие.— Говори, — первой нарушила она паузу. — У меня мало времени. Девочек надо из школы забирать.Я подтолкнул к ней папку.— Здесь документы, — сказал. — От опеки, от моих юристов, из клиники. Всё, что тебе нужно знать о себе.Она не тронула.— Руслан, — тихо сказала. — Если ты опять решил играть в «плохую мать» — даже не начинай. Суд уже высказался.— Суд — это одно, — парировал я. — А правда — другое.Я открыл папку сам. Разложил листы на столе, будто карты.— Вот здесь, — постучал по копии её старого заявления в клинику, — ты сознательно приняла решение прервать беременность. Мой ребенок. Наш. Помнишь?Она побледнела, но не отвела взгляда.— Это было пять лет назад, — спокойно ответила. — Ты уже использовал это в суде. Суд счел, что это не имеет отношения к делу.— Суд, да, — отмахнулся я. — Но я нет. Для меня это имеет отношение ко всему. Ты тогда убила моего сына, Марина.— Прекрати, — резко сказала она. — Это не было убийством. Это было мое тело и мое решение. И ты прекрасно знаешь, в каком состоянии я была. Две девочки, твои рестораны, твои вечные исчезновения… Я просто не тянула. И да, я жалею. Каждый день. Но я не позволю тебе снова тыкать мне этим в лицо.Меня передернуло.— Ты пожалеешь, — сказал я тихо. — Сейчас ты сидишь здесь и строишь из себя сильную женщину. А завтра получишь повестку. Я подам новый иск. На этот раз — об ограничении твоих прав всерьез. У меня есть связи, есть деньги, есть люди, готовые сказать, что ты психически неустойчива. Что у тебя были попытки самоубийства после этого аборта. Что ты истерила, кричала на детей, била посуду.— Врёшь, — прошептала она. — Никогда…— Кто тебе поверит? — усмехнулся я. — Один мой адвокат стоит больше, чем все твои подружки вместе. Ты думаешь, твой герой Крылов тебя спасет? — скривился. — Ты видела, как он сбежал? Одним признанием всё перечеркнул. Он и есть настоящий трус, Марина. Бросил тебя, когда понял, что не сможет прикончить меня твоими руками.Я видел, как дрогнули её губы, как в глазах мелькнула боль, о которой я, честно говоря, не знал. Значит, между ними действительно что-то было… Прекрасно.— Ты не понимаешь, — продолжал давить. — У меня тоже есть дети. И я не позволю, чтобы они росли с женщиной, которая тайком делает аборты, встречается ночью с мужиками и истерит, как сумасшедшая. Я заберу их. И ты будешь видеть их только по праздникам, под присмотром психолога. Ты будешь платить мне алименты. Ты будешь…Я вдруг осёкся. Потому что в какой-то момент заметил: она перестала слушать. Сидела, глядя куда-то сквозь меня. Плечи ссутулились, руки сжались в кулаки на коленях.Я понял: попал. Совсем. Туда, где внутри было самое мягкое, самое болючее.И почему-то вместо ожидаемого торжества почувствовал… пустоту. Как будто ударил по уже сломанной вещи."Поздно жалеть", — сказал я себе. — "Ты сам выбрал эту тактику. Идёшь до конца".— Подпишешь мировое сейчас — я буду милостив, — добавил. — Оставлю тебе квартиру, пару копеек алиментов. Дети будут жить со мной, но ты сможешь их навещать. Если будешь «хорошей девочкой».Она медленно подняла на меня глаза.Если честно, я ожидал слёз. Крика. Истерики. Но увидел… пустоту. И что-то ещё — как будто дверь захлопнулась.— Ты уже всё сказал? — спокойно спросила она.Я кивнул.— Тогда мы закончили.Она встала. Собрала свои вещи. Папку с документами оставила на столе.— Я не подпишу ничего, — сказала. — Ни сейчас, ни потом. Если ты хочешь войны — будет война. Но помни, Руслан: всё, что ты делаешь сейчас со мной, — девочки запомнят. Однажды они вырастут. И тогда ты останешься один. Совсем.— Они дети, — отмахнулся я. — Ничего они не поймут.— Поймут, — тихо ответила она. — Я — пример.И ушла.Я остался один, с кипой бумаг на столе и странным ощущением, что в этот раз, пытаясь её добить, я рубанул по самому себе.

Я шла по улице и не чувствовала под собой ног.Слова Руслана отдавались в голове эхо: «убила сына», «психически неустойчива», «заберу девочек», «будешь видеть по праздникам». Казалось, воздух вокруг стал гуще, тяжелее. Я ловила ртом кислород и никак не могла надышаться.До остановки дошла, не помня, как. Села на скамейку и уставилась в одну точку. Люди мелькали перед глазами, автобусы приходили и уходили, чей-то ребёнок плакал, кто-то спорил по телефону. Всё это происходило как будто в другом мире."Он заберёт детей", — монотонно стучало в голове. — "У него деньги, связи, адвокаты. Он опять накопает что-нибудь, опять вытащит твои тайны. И в этот раз судья может не устоять. Может решить, что так лучше".Я вспомнила тот страшный период после аборта. Как ночами лежала, глядя в потолок, и думала: «если бы я тогда…». Как ругалась на девочек за ерунду, как срывалась. Да, я не била их, не бросала, не пила. Но внутри было столько вины, что её хватило бы на троих."Может, он прав", — прошептал внутренний голос. — "Может, ты правда плохая мать. Бросила семью — это он всем так сказал. Убила ребенка. Теперь ещё и вляпалась в историю с Димой. Сколько можно?"Я не заметила, как по щекам потекли слёзы. Первый прохожий, наверное, подумал, что я просто усталая женщина, дошедшая до нервного срыва.Я не знала, сколько так сидела. Минуты, час? Время растянулось.В какой-то момент внутри что-то щёлкнуло. Как будто упал последний предохранитель."Я устала", — честно призналась себе. — "Устала воевать. Устала доказывать. Может, он и правда победил. Может, проще… сдаться".Кадрами всплывали девочки: Наташка, бегущая ко мне с рисунком; Лера, гордо несущая дневник с пятёркой; их улыбки, смех, детские ссоры. И тут же — их же в другом интерьере: дорогая квартира Руслана, новые игрушки, «правильная» мачеха на каблуках, он, красивый, успешный. И я — где-то на периферии, приходящая «в гости».От этого образа стало так тошно, что меня едва не стошнило прямо на остановке.Я встала. Провела ладонями по лицу, стирая слёзы, как размазавшуюся тушь."Нет", — сказала себе. — "Сдаться не получится. У меня нет на это права".Но сил всё равно не было.Я сделала несколько шагов куда-то, не понимая, в какую сторону иду. В груди тяжело стучало сердце, в ушах звенело, ноги подкашивались.— Марина!Голос я узнала сразу. И захотела одновременно разрыдаться и убежать.Я обернулась.Он стоял в нескольких метрах от меня, чуть запыхавшийся, с папкой под мышкой. Серые глаза — тревожные, настороженные. Дима.— Не подходи, — хрипло сказала я. — Пожалуйста.Он всё равно подошёл, но остановился на расстоянии вытянутой руки.— Лена мне позвонила, — тихо сказал он. — Сказала, что ты была у Руслана и вышла оттуда, как… — он запнулся, подбирая слово, — как не ты. Я искал тебя по округе.Я усмехнулась сквозь слёзы.— Какая трогательная забота, — горько произнесла. — Новая серия сериала «месть по любви»?Он сжал челюсти.— Сейчас не время для сарказма, Марина, — сказал. — Что он тебе сказал?Я чуть не расхохоталась. Что — сказал?— Всё, что мог, — устало ответила. — Про аборт. Про то, что я сумасшедшая. Про то, что заберет детей. Про то, что ты — трус, который сбежал, когда понял, что не сможет довести свою маленькую войну до конца. В общем, комплименты посыпались.Я увидела, как у Димы на скулах заиграли мышцы.— Я так и думал, что он пойдёт в лоб, — тихо сказал он. — Марина… — он сделал шаг ближе. — Посмотри на меня, пожалуйста.Я нехотя подняла глаза.— Ты не обязана мне верить, — сказал он. — Ты имеешь право злиться, ненавидеть, посылать меня. Но одно я всё же скажу, хочешь ты этого или нет: Руслан больше не сможет забрать девочек. Никогда.— Ты не судья, — устало ответила я. — И не Господь Бог. Ты не можешь…Он поднял папку.— Нет, — перебил он. — Я не Бог. Я — адвокат, который много лет собирал на него дерьмо. И, кажется, настал момент его вылить. До дна.В его глазах не было привычной иронии. Только ледяная решимость.Я вдруг почувствовала: внутри что-то едва заметно дрогнуло. Как будто в груде обломков зашевелился какой-то крошечный, но живой корешок.— Пойдём, — сказал он. — Я всё тебе покажу. И если после этого ты всё равно скажешь «я сдаюсь» — тогда я отойду. Но не раньше.Я посмотрела на его руку, протянутую ко мне — не настойчиво, а как предложение. И, сама не понимая почему, сделала шаг ему навстречу."Может, это и есть мой личный ад", — подумала я. — "И, может, единственный способ пройти его — не одной".