Он дернулся, как будто его ударили током.

— Раздражает? — переспросил, слабо улыбаясь.

— Потому что, будь я умнее, я бы тебя послала, — объяснила. — Как только узнала про Лизу и твою месть. Но… — я развела руками, — у меня не получилось. Я пыталась. Стирала номер, избегала встреч, строила стену. А любовь… — пожала плечами, — она взяла и выжила. Как сорняк между плитами.

Он молчал. Глаза его потемнели.

— Я всё ещё не знаю, — продолжила я, — как тебе доверять. Я всё ещё боюсь, что однажды ты опять спрячешь от меня какой‑нибудь «стратегический план», решив, что так лучше. Я до чёртиков боюсь, что девочек это снова травмирует. Но… — вздохнула, — я ещё больше боюсь прожить жизнь, так и не рискнув. Остаться в этой своей маленькой уютной скорлупе, где никого не подпускаю близко. Мы не для этого прошли через весь этот ад, понимаешь?

Он тихо кивнул.

— Я не могу сразу сказать: «я тебе верю», — честно сказала. — Но я могу сказать: «я хочу попробовать». Без гарантий. Без больших слов. Просто… шаг за шагом. Пустить тебя обратно. В дом. В магазин. К девочкам. В сердце. И каждый раз, когда мне будет страшно — говорить тебе. А не убегать. Сможешь выдержать?

Он не ответил сразу. Взгляд его скользнул к девочкам, которые в этот момент громко обсуждали, кто выиграл в какой‑то игре. Потом — вернулся ко мне.

— Я не знаю, — честно сказал он. — Смогу ли я не косячить. Смогу ли всегда быть тем, кого ты хочешь рядом. Но я знаю, что… — голос его дрогнул, — что я тебя люблю. Что ты — единственный человек, ради которого я вообще согласился залезть в это болото честности. И если для того, чтобы ты научилась мне доверять, нужно каждый день отвечать на твои «мне страшно» — я готов.

Он наклонился чуть ближе.

— Только, Марина, — тихо добавил он, — больше ничего от меня не скрывай. Про аборт, про страхи, про старые любовные истории, про новые… Ничего. Либо мы играем открыто, либо… смысла нет.

Я кивнула.

— Договор, — сказала. — Устный. Без нотариуса.

Он усмехнулся.

— Всё хорошее в нашей жизни началось с устного договора, — заметил. — Почему бы и не продолжить.

Дождь за окном всё ещё лил, но стал чуть мягче. Как будто тоже слушал.

Я сделала ещё один вдох.

— Тогда, Дима, — произнесла, — у тебя есть шанс. Один. Попробуй его не просрать, ладно?

Он рассмеялся. Тихо, с облегчением.

— Буду держаться за него, как за последнюю резинку в троллейбусе, — пообещал.

В этот момент Лера, которая всё время косилась на нас, не выдержала и подошла.

— Мам, — сказала она, покрутив пальцами край моего кардигана. — Вы уже помирились? А то вы тут что‑то шепчетесь, как в кино.

Мы с Димой переглянулись.

— Мы… — начала я, — пытаемся.

— Это значит «да», — авторитетно заявила Наташка, подскочившая следом. — Ура! Можно Диму домой снова звать?

Я рассмеялась. И поняла: кажется, выбора у меня всё равно уже не было.

Разговор в кафе оказался не громким, не драматичным. Но именно в этой его будничности было что‑то невероятно ценное.

Мы сидели за столиком, за окном стучал дождь, дети периодически врывались в разговор со своими «смотри, что я нарисовала на салфетке», а где‑то между чайником и мокрыми куртками рождался новый контракт — не на бумаге, а между двумя людьми.

Когда девочки ушли в уголок с карандашами (кафе ориентировалось на семьи, у них был детский уголок), Марина вдруг спросила:

— Расскажи мне про Лизу. Не как про часть твоей мести. Как про человека.

Я вздохнул. Тема, которую я долгие годы обходил стороной, вдруг стала не инструментом, а мостом.

— Она… — почесал затылок, — была очень шумной. И очень живой. Такой, знаешь, человек-фейерверк. Могла в три часа ночи прийти и сказать: «Пошли гулять». И мы шли. Плевать, что завтра рано вставать.

Марина улыбнулась уголком губ.

— Похожа на Ленку, — заметила.

— Да, — согласился. — Только Лена — фейерверк с бронежилетом, а Лиза была без. Без защит. Она верила людям так же легко, как дышала. И… — пожал плечами, — однажды поверила не тому.

Марина кивнула, переводя взгляд на свою чашку.

— Знаешь… — тихо сказала она. — Я всё думала: если бы Руслан не появился в её жизни, она бы осталась с тобой и… может быть, вы бы сейчас были счастливы, а я… — улыбнулась криво, — я была бы женой какого‑нибудь бухгалтера из ЖЭКа. И никакой войны.

Я покачал головой.

— Это не так работает, — сказал. — Люди не заменяемые детали. Лиза… даже если бы осталась, не факт, что всё было бы гладко. Мы оба были слишком юные и слишком… без тормозов. А ты… — посмотрел на неё, — ты — не чья‑то «альтернатива». Ты — ты. И я люблю не образ «упущенной Лизы», а реальную Марину, которая ворчит по утрам и разбрасывает резинки для волос по всем поверхностям.

Она фыркнула.

— Я их не разбрасываю, — возразила. — Я их… творчески размещаю.

Мы оба рассмеялись. Смех вышел облегчённым, как после долгого плача.

Я понял: чем больше мы будем говорить вот так — о прошлом, о боли, о страхах, — тем больше шансов, что между нами не останется мины, готовой взорваться в любой момент. Что наша история не повторит ни мою, ни её.

В какой‑то момент я поймал взгляд девочек: они смотрели на нас с каким‑то особенным выражением — смесью радости и облегчения. Дети всегда чувствуют, когда взрослые наконец-то перестают воевать.

— Мам, — вдруг сказала Лера, подойдя ближе. — Если вы теперь будете вместе… это значит, что мы будем жить как раньше, только… лучше?

Марина посмотрела на меня, и я понял: сейчас важно, чтобы ответ прозвучал от неё.

— Это значит, — сказала она, — что мы будем стараться. Все. Каждый день. Чтобы было не «как раньше», а по‑новому. Честно.

— А можно я буду звать Диму… — Наташа задумалась, — как? «Дима» или «папа-Дима»?

Сердце ухнуло.

Марина тяжело вдохнула.

— Как хочешь, — мягко сказала она. — Но… давай пока просто «Дима», ладно? Не нужно торопиться ни с какими «папами». У вас есть папа. И он вас любит. А Дима, — она посмотрела на меня, искала слово, — он… наш. Но по‑другому.

— Он просто… — поддержала Лера, — наш Дима. И всё.

Я ощутил в горле ком. Это было лучше, чем любое «официальное» звание. Быть «их Димой».

За окном дождь начал стихать. Солнце робко пробилось сквозь тучи, бросив на стол золотое пятно.

Я поймал этот момент: сидим в кафе, мокрые, уставшие, но с тихой уверенностью, что это — не последний наш совместный день. Что впереди — ещё много таких суббот, с лодками, ливнями и чесночным соусом на детских пальцах.

И впервые за много лет я подумал: «Кажется, я дома». Не в квартире, не в офисе, а… здесь. С ними.

Когда дождь окончательно закончился, мы вышли из кафе в парк.

Воздух был свежим, почти прозрачным. Пахло мокрой травой и чем‑то ещё — свободой, наверное. Солнце прорезало тучи, превращая лужи в зеркала.

— Можно по лужам? — сразу же спросила Наташа.

— В ботинках — нет, — автоматически ответила я.

— А босиком? — не унималась она.

— Если не простудишься, — вмешался Дима. — Только не очень далеко и не очень глубоко.

Я повернулась к нему.

— Ты слишком мягкий, — сказала. — Так из детей вырастают анархисты.

— Зато счастливые, — парировал он.

Девочки, получив условное разрешение, радостно поскакали по лужам, поднимая брызги. Я смотрела на них и понимала: вот за такие моменты и стоило тащить на себе все эти тяжести. Чтобы когда‑нибудь они вспомнили не только крики и суды, но и вот этот смех на мокрой асфальтовой дорожке.

Мы с Димой шли чуть позади. Не прикасаясь, но и не отдаляясь. Иногда он что‑то комментировал, я отвечала. Разговор текал легко, без напряжения.

На повороте к аллее с фонарями я вдруг остановилась.

— Дима, — сказала. — Подожди.

Он тоже остановился. Девочки убежали вперёд, к детской площадке.