— Я думала об одном, — медленно начала я. — Всё это время. О том, почему ты мне вообще так дорого. Вроде бы… не десять лет вместе, не дети общие, не общая молодость. Но… — вздохнула, — но ты оказался тем, кто был рядом, когда всё разлетелось в щепки. Тем, кто не испугался моей некрасивой стороны. Моего ужаса, моей злости, моей вины. И… — посмотрела ему в глаза, — тем, кто сам не побоялся показаться некрасивым. Со своей местью, со своими скелетами. Я… — улыбнулась криво, — я устала от чистеньких масок. Хочу жить с человеком, у которого тоже есть шрамы. Тогда мои — не так страшно показывать.

Он улыбнулся. Не широко, а как‑то очень по‑домашнему.

— Я весь из шрамов, Марина, — сказал. — Просто раньше я их маскировал дорогими костюмами.

— Давай тогда так, — предложила я. — Мы… дадим друг другу шанс. И если что‑то не получается — не будем молча терпеть, как я делала с Русланом. Будем сразу говорить: «мне плохо», «мне страшно», «я злюсь». Даже если это не нравится другому. Сможешь выдержать столько правды?

Он тихо рассмеялся.

— С тобой — смогу, — сказал. — Ты хотя бы не будешь бросаться тарелками.

— Не обещаю, — фыркнула я. — Брак с Русланом меня чему‑то научил.

И в этот момент произошло то, чего я сама от себя не ожидала.

Я сделала шаг вперёд и сама обняла его.

Не осторожно, не через расстояние — по‑настоящему. Прижалась щекой к его груди, чувствуя, как под влажной тканью рубашки бьётся сердце. Закрыла глаза.

Он на секунду застыл. Потом его руки легли мне на спину — сначала робко, как будто боялся, что я передумаю, а потом крепче.

И вдруг весь шум парка, голоса, шаги, щебет птиц — всё это отодвинулось, стало фоном. Остались только мы. Его запах — немного кофе, немного дождя, немного чего‑то родного. Его тёплое дыхание у моего виска.

— Ты уверена? — прошептал он. — До конца? Не на один день?

Я глубоко вдохнула.

— Я не уверена ни в чём, что касается будущего, — честно сказала. — Но я уверена в том, что сейчас… хочу быть здесь. С тобой. И устала от собственного одиночества.

Он чуть отстранился, посмотрел мне в глаза. В его взгляде было столько всего: любовь, страх, благодарность, надежда.

— Тогда… — он чуть наклонился, — можно…?

Я кивнула. И он поцеловал меня.

По-настоящему. Не так, как тогда, в коридоре, украдкой, испуганно. А уверенно, мягко, с каким‑то почти беззащитным чувством. Я ответила, забыв обо всём.

Где‑то за спиной послышался возмущённый голос Леры:

— Ну вот, я же говорила, что в кино так делают!

А Наташка захлопала в ладоши:

— Ура! У нас теперь опять будет Дима!

Мы оба рассмеялись, не размыкая объятий.

И я поняла: да, это пугает. Да, я рискую опять обжечься. Но в этот раз я иду туда не с закрытыми глазами. И рядом со мной — человек, который уже однажды вытащил меня из ада. Возможно, он знает дорогу обратно, если мы вдруг снова туда попадём.

Возвращение к «нормальной жизни» после такого поцелуя оказалось… странно органичным.

Никакого фейерверка, никаких оркестров. Мы просто… поехали домой. Вчетвером.

— Я хочу к нам! — визжала Наташа в машине. — Покажи, Дима, как делается

«по‑настоящему вкусная паста»! Мама говорит, что ты умеешь.

— Стучат мне, значит, в могилу, — проворчала я. — «Папа-Дима умеет вкусно, а мама — так… на троечку».

— Мама, ты тоже вкусно, — успокоила меня Лера. — Просто у Димы соус какой‑то хитрый.

— Секрет фирмы, — усмехнулся он за рулём. — Но, возможно, я им поделюсь.

Я смотрела на него в профиль и ловила себя на мысли, что впервые за долгое время улыбаюсь не через силу.

Дома всё сложилось само собой. Дима помог занести пакеты, девочки тут же вытащили настольные игры, объявив: «Сегодня турнир!». Я пошла на кухню, почти рефлекторно начав варить макароны. Через пару минут он появился рядом и мягко отодвинул меня от плиты.

— Давай я, — сказал. — Ты и так устала. И… — подмигнул, — у меня есть секретный ингредиент.

— Какой? — прищурилась я.

— Потом узнаешь, — отшутился он.

Я опёрлась спиной о стол, наблюдая, как он режет чеснок, помидоры, что‑то помешивает на сковороде. Движения уверенные, привычные. В другой жизни, наверное, он мог бы быть шеф-поваром. Или… хорошим отцом.

Эта мысль кольнула. Но уже не так больно.

— Дима, — тихо сказала я. — А ты… ты никогда не хотел своих детей? Биологических?

Он не стал делать вид, что не понял.

— Хотел, — ответил. — И… возможно, всё ещё хочу. Когда‑нибудь. Но это не вопрос «когда мы сделаем ребёнка». Это вопрос… готовности. Твоей. Моей. Девочек. И если ты сейчас напряглась — это нормально. — Он поставил сковороду, размешивая соус. — Я не буду ждать от тебя, что после одного поцелуя ты побежишь сдавать анализы.

Я фыркнула.

— Спасибо за доверие.

Он повернулся, подошёл чуть ближе, облокотился руками о стол по обе стороны от меня. Накрыл меня, как каркасом.

— Я хочу сначала вырасти до уровня «постоянно живущий с вами человек», — сказал он. — Привыкнуть к режиму девочек, к твоим привычкам, к вашей семейной динамике. Хочу, чтобы ты перестала вскакивать по ночам от каждого шороха, думая, что пришёл новый суд. А уж потом… — пожал плечами, — посмотрим. Ребёнок — это не инструмент скрепления, а следствие любви. У нас с этим… — он провёл ладонью по моей щеке, — пока только старт.

Я кивнула, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

— Только одно условие, — добавил он. — Больше никаких секретов про клиники. Если когда‑нибудь… — он на секунду замолчал, — если когда‑нибудь ты окажешься перед таким выбором опять, — сразу скажи мне. Даже если будешь уверена, что это «только твоё тело и твоё решение». Я имею право быть частью этого. Как и ты — права быть частью любого моего дерьма.

— Договор, — тихо сказала я. — Без нотариуса.

Он улыбнулся и легко чмокнул меня в лоб.

— А теперь марш к детям, — сказал. — А то они устроят переворот без наблюдения.

Вечер прошёл в какой‑то удивительно мягкой суете. Мы втроём — я, девочки, Дима — играли в «Монополию», спорили, кто жульничает, кидали кубики. Девочки быстро смекнули, что вдвоём против взрослых играть проще, и объединялись в союзы, строя «бизнес-империи».

— О, боги, у меня флешбеки, — стонал Дима. — Я двадцать лет бежал от экономики, и вот она вернулась в виде детской настольной игры.

Ночью, укладывая девочек, я услышала от Наташки:

— Мама, можно Дима у нас жить? Всегда?

Я замялась.

— Мы… — начала, — мы над этим думаем. Вместе.

— А папа? — задумчиво спросила Лера. — Он не обидится?

Ком встал в горле.

— Мы поговорим с папой, — сказала я. — И объясним. Он взрослый. Должен понять.

Девочки быстро уснули, устав от эмоций. Я вышла на кухню, где Дима уже убирал со стола.

— Останешься? — спросила я.

Он поднял взгляд.

— Я могу уйти, если ты не готова, — сказал. — Я правда не хочу торопить. Ни тебя, ни детей.

Я подошла ближе. Положила руку ему на грудь, чувствуя, как под ладонью бьётся сердце.

— Останься, — сказала. — Но… — подняла палец, — без «ничего такого». Официально. До тех пор, пока мы не поговорим с девочками и… — криво улыбнулась, — и ты не составишь мне брачный контракт.

Он рассмеялся.

— Я мечтал о таком условии, — признался. — Спать рядом с тобой — и не иметь права ни на что. Это хуже любой тюрьмы.

— Привыкай, адвокат, — парировала я. — В этой семье всё по правилам.

На самом деле я знала: правила — это лишь иллюзия контроля. Но иллюзия, которая помогает не провалиться в хаос. А хаоса в нашей жизни было достаточно.

Ночью, когда мы легли в одну кровать — осторожно, непривычно, — я долго не могла уснуть. Слушала его дыхание, тепло его тела рядом. В какой‑то момент он шепнул:

— Спи. Я на страже.

И я впервые за много лет поверила этим словам.

Просыпаться в чужой — и уже не чужой — квартире, рядом с женщиной, которую любишь, и слышать за стенкой хихиканье двух девочек — это был новый опыт. Не то чтобы я совсем не представлял семейной жизни; когда-то у меня был короткий брак, но детей не было, да и жил я тогда в основном в офисе.