Жизнь после суда не превратилась в сказку. Скорее — в тяжелую, вязкую повседневность, в которой нужно было выживать.Утром я поднимаю девочек. Завтрак на скорую руку — овсянка, бутерброды, чай в детских кружках. Лерка вечно не успевает допить и допрыгивает к двери с ложкой в руке, Наташка ругается на шнурки.— Мааам, ну я не умею быстро завязывать! — возмущается она.— Вот для этого у тебя есть старшая сестра, — вздыхаю, вручая Лерке кроссовок. — Семейный подряд.После того, как Крылов помог снять эту двушку, мы постепенно обжились. На стенах появились детские рисунки, на подоконнике — мои цветы в горшках, которые чудом пережили переезд. Маленькая кухня, один большой шкаф на троих, старый диван и двухъярусная кровать для девочек. А мне — раскладушка в углу комнаты.Днем — работа. Мой маленький цветочный магазин, оформленный когда-то на Руслана, пришлось оставить. Но Ленка не дала мне утонуть: нашла место в соседнем супермаркете — продавцом-кассиром.— Начнем с этого, — сказала она. — Тебе сейчас главное — стабильный доход, а не амбиции.Так я и стою по восемь часов за кассой, отбивая чужие покупки, принимая купюры, улыбаясь людям, которым на меня наплевать. Иногда, правда, от моей улыбки у кого-то теплеют глаза. Старушка, которой я помогла собрать сумки. Молодой папа, который в панике искал детское питание. Подросток, стесняющийся купить презервативы.В перерывах бегу звонить девочкам.— Мам, мы нормально доехали, — отчитывается Лерка, когда они едут к отцу. — У него новая машина. Черная. И он сказал, что мы поедем в аквапарк, если ты не будешь злиться.Я сглатываю.— Вы главное — аккуратнее. Катайтесь, но слушайтесь его и… и не бегите далеко, ладно?— Мама, — вздыхает она, — мы не маленькие уже.Вечером — уроки, уборка, стирка, готовка. Ночью — тишина, которая иногда давит. Я лежу на своей раскладушке, смотрю в потолок и думаю, что десять лет брака исчезли, как будто их и не было. Остались только двое детей и шрамы внутри.Крылов появляется все чаще. То вечером заедет — привезет продукты, то днем позвонит — спросит, как дела. То вдруг зайдет в супермаркет с букетом.— Это не взятка, — шепчет, кладя цветы на кассу. — Это маркетинговый ход. Пусть у кассира будут самые красивые розы в ряду.Девчонки его обожают. Наташка повисает у него на шее, как обезьянка, Лерка спорит с ним о мультфильмах и сериалах, а он всерьез слушает и спорит в ответ.— Дим, а вы женаты были? — однажды спрашивает его Лерка за ужином.— Был, — отвечает он спокойно. — Давно. Молодым и глупым.— А почему развелись? — любознательная Лерка не отстает.— Потому что я был слишком молодым и слишком глупым, — улыбается он, но в глазах промелькивает тень. — И слишком много работал. Не делайте так, дети. Люди важнее работы.Они с девочками играют в «Дженгу», строят башню и смеются, когда она рушится. Я мою посуду и ловлю себя на том, что просто наслаждаюсь этим звуком. Смехом. Домашним теплом. Мужской фигурой за кухонным столом, которая не кричит, не унижает, а читает Наташке сказку.— Ленка сказала, что ты влюблен, — как-то раз выдает Лерка, когда мы укладываемся спать. — В маму.Я чуть не падаю с табурета.— Что?! — шиплю. — Кто тебе такое сказал?— Ну, она с тетей Леной по телефону говорила, — пожимает плечами дочь. — Сказала, что «этот дурак Димка по уши». А он на тебя так смотрит… — она закатывает глаза. — Как папа на Алису смотрел. Только без злости.У меня пересыхает во рту.— Не выдумывай, — говорю, натягивая на нее одеяло. — Дима — наш друг. И адвокат. И вообще, детям в такие разговоры лезть не надо.Ночью я просыпаюсь от собственной мысли: «Хочу, чтобы он позвонил». Стыдно, как подростку, но я ловлю каждый звук телефона. Смотрю на экран и разочарованно вздыхаю, если там только реклама банка.Я запрещаю себе думать о нем… и все чаще ловлю себя на том, что жду его шага в подъезде, его голос за дверью, его смс: «Ты как?».И каждый раз, когда он уходит, внутри остается странная пустота. Опасная. Потому что я слишком хорошо знаю: стоит заполнить ее кем-то новым — и можно опять потерять себя.

Я не заметил, в какой момент Маринина кухня стала для меня привычнее собственного дома.У меня есть квартира в новом комплексе: белые стены, стекло, минимализм, огромная плазма, дорогой кофемашинный монстр. И тишина. Там я сплю, иногда принимаю клиентов, иногда смотрю в окно и думаю, зачем вообще работаю ночами.А потом захожу в ее квартиру — и здешний бардак, детские рисунки, носки под столом, котлеты на сковородке — кажется чем-то… настоящим.— Дим, помоги! — визжит Наташка, когда я появляюсь. — Лерка заняла ванну!— Я мою голову! — орет из-за двери Лера.— Три минуты, — стучусь в дверь. — Иначе я, как старший по званию, выламываю дверь и конфискую шампунь.— Мам, видела? — шепчет Наташка. — Он нас слушается!Марина смеется, и от этого смеха у меня внутри оттаивает то, что я много лет считал окончательно омертвевшим.Работа с их делом постепенно превращается во что-то большее. Я ловлю себя на том, что задерживаюсь у нее дольше, чем нужно. Обсуждаю не только ходатайства и акты осмотров, но и, например, какую штору лучше повесить на кухне, чтобы сосед не подглядывал. Или какой школьный рюкзак лучше купить Лере.— Ты слишком в это влез, — говорит мне Ленка по телефону. — Я тебя знаю, Дим. Ты сначала «спасатель», а потом — «самоубийца». Она раненая, испуганная, у нее двое детей и куча травм. Ты точно понимаешь, во что лезешь?— Понимаю, — отвечаю, глядя, как Марина что-то режет на доске. — И все равно лезу.Ленка вздыхает.— Он тебя сожрет, — говорит она. — Руслан. Ты ему уже бизнес подпилил, теперь лезешь в самое больное — в эго. Он не успокоится.— Пусть попробует, — отвечаю сухо. — Я не из тех, кого едят молча.Ночами работаю над Русланом. Поднимаю старые дела, просматриваю договоры по ресторанам, анализирую связи. У меня накопился архив по нему еще до того, как он бросил Марину. Человека вроде него я заметил давно: наглый, самоуверенный, полезный многим «товарищам по цеху».— Ты как будто специально его копил, — однажды замечает мой помощник Илюха, когда я даю ему очередную папку: «проверить, систематизировать, подготовить».Я только усмехаюсь.Если бы он знал, как давно я ждал момента, чтобы у меня появился законный повод взяться за Гордеева всерьез.А Марина… Марину я не планировал. Она была побочным эффектом. Живым, теплым, смешливым и до боли хрупким побочным эффектом. И чем чаще я вижу, как она стирает чужие обвинения с лица и поднимается с колен, тем яснее понимаю: если я сделаю ей больно — себе этого не прощу.Но я до сих пор не сказал ей главного.О том, что с Русланом мы встретились не в зале суда. А намного раньше. В коридоре университета. И что тогда он уже однажды забрал у меня все.И чем ближе финальная стадия процесса, тем яснее, что прятать эту правду долго не получится.

Руслан ворвался в мою жизнь без звонка — как всегда.Был субботний день. Девочки рисовали в комнате, по телевизору фоном бубнил мультик. Я мыла полы на кухне, наслаждаясь редкой тишиной. Крылов собирался заглянуть вечером — мы должны были обсудить предстоящее заседание по разделу имущества.Звонок в дверь был резким, настойчивым, почти нервным. Я подумала, что это Ленка, и, не глядя в глазок, открыла.На пороге стоял он.Руслан. В дорогом пальто, с тонкой ухмылкой и глазами, в которых плескалось что-то опасное. От него пахло дорогим парфюмом и… виски.— Привет, Мариш, — сказал он, как ни в чем не бывало. — Можно к деткам зайти?Сердце провалилось куда-то вниз.— Ты… как сюда… — я заикаюсь. — У нас же график. Ты должен был позвонить. Суд постановил…— Суд постановил, — перебивает он, отталкивая меня плечом и входя в квартиру так, будто до сих пор имеет на нее права. — Суд постановил, что я могу видеть своих детей. А я скучал.Он идет по коридору, заглядывает в комнату. Девочки замирают.— Папа? — Наташка первой срывается с места и бросается к нему. — Папочка, ты пришел!Он подхватывает ее на руки, чуть прижимает к себе. Лерка тоже подходит, но сдержанно, с прищуром.— Ты разве не должен был позвонить маме? — спрашивает она.— Лерочка, — он мягко кладет руку ей на голову, — нельзя папу так допрашивать. Папа просто очень соскучился.Я стою в дверях, сжимаю тряпку так, что капли падают на пол.— Руслан, — произношу. — Нам нужно поговорить. На кухне. Сейчас.Он опускает Наташу на пол.— Дочки, включите пока мультик погромче, — говорит. — Маме нужно папе мозг вынести.а кухню он заходит уже другим — глаза острые, губы сжаты.— Что ты здесь делаешь? — шиплю. — У тебя есть установленный судом график. Ты обязан согласовывать визит.— Не перегибай, — он берется за спинку стула, как за поручень на ринге. — Я их отец. А вот кто ты? — смотрит на меня сверху вниз. — Святая мать? Или уже «уважаемая дама», принимающая мужчину по ночам, пока дети спят?Холод пробегает по спине.— О чем ты?Он достает из внутреннего кармана пиджака несколько фотографий и бросает на стол. Я вижу ту самую серию: ночь, подъезд, мой силуэт в дверях, Крылов у машины.— Узнаешь? — тихо спрашивает Руслан. — Милый семейный альбом. Мама и ее адвокат.Глубокий вечер. Регулярные встречи.— Это не то, что ты думаешь, — с трудом выдавливаю. — Он приходит по делу. Мы готовим документы. Дети дома.— Ага, — ухмыляется он. — А еще вы, наверное, вместе молитесь за мое здоровье. Марина, ты меня за идиота держишь? Ты думаешь, судья — идиот? Ты — мать двоих детей, недавно еще обиженная, а уже мужика к себе таскаешь. И какого — моего конкурента. Браво.— Уходи, — выпрямляюсь. — Прямо сейчас. Ты не имеешь права меня оскорблять в моем доме. В твоем? — он смеется коротко и зло. — В съемной халупе, которую тебе снял твой благодетель? Который, кстати, давно мечтает сделать тебе ребенка — вместо того, которого ты когда-то от меня избавилась?Я бледнею.— Не смей, — шепчу. — Не смей трогать ту историю.