Здесь было иначе.

Утро началось с того, что дверь в спальню распахнулась без стука.

— Мааам, мы опоздаем в школу! — заявила Лера, влетая в комнату. — Ой.

Она замерла на пороге, увидев меня. На секунду в её глазах мелькнуло что‑то — растерянность, смешанная с любопытством. Потом она нахмурилась.

— Вы… вместе спали? — задала прямой вопрос.

Марина рядом со мной застонала и натянула одеяло до подбородка.

— Лера, — пробормотала, — можно хотя бы без утреннего допроса?

— Я просто спрашиваю, — не отступала та. — Мне надо понимать, как это теперь… работает.

Я сел, почесав затылок.

— Это работает так, — спокойно сказал, — что я… — посмотрел на Марину, получил от неё едва заметный кивок, — что я хочу жить с вами. Не только приходить в гости и есть мамину пасту, а… быть здесь. Каждый день. Если вы не против.

Лера прищурилась.

— А мама? — уточнила.

Марина вздохнула.

— Мама тоже этого хочет, — сказала. — Но… — подняла палец, — мы должны договориться. Все втроём. Чтобы никого не обидеть.

Наташа в этот момент уже тоже проснулась, подкралась и повисла у меня на шее.

— Я не против! — заявила. — Я очень «за»! У нас будет настоящий дом!

Лера пожала плечами.

— Я тоже не против, — сказала. — Только… — посмотрела на меня серьёзно, не по возрасту, — если ты нас потом не бросишь. Как папа Алису.

Вопрос в лоб. Детский, но страшно взрослый.

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Я не Алиса, — сказал. — И вы — не ресторанный бонус. Вы —… — вдохнул, — вы — моё «по‑настоящему». Я не могу обещать, что никогда не ошибусь. Но обещаю, что… если вдруг мне станет тяжело или страшно, — я не убегу к другой тёте. Я сначала поговорю с вами. Ладно?

Лера молча кивнула. Потом, неожиданно для себя, залезла на кровать и тоже обняла нас обоих.

Так мы и сидели вчетвером: две взрослые и две маленькие головы, перемешанные на одной подушке. За окном пели птицы, солнце заливало комнату мягким светом.

— А теперь марш в ванную, — скомандовала Марина, пытаясь вернуть себе роль «главкома». — Нам ещё в школу успеть.

Девочки выскочили из комнаты, споря, кто первой займёт раковину. Мы остались вдвоём.

— Ты понимаешь, — тихо сказала Марина, глядя мне в глаза, — что с этого момента ты… официально… — она сделала неопределённый жест, — вляпался?

Я улыбнулся.

— Я этого и добивался, — ответил. — Слишком долго жил, не вляпываясь.

Она рассмеялась и быстро поцеловала меня — легко, по-утреннему.

— Иди уже, сваргань нам свой секретный завтрак, — сказала. — Посмотрим, как ты справишься с реальной семьёй, а не с гипотетической.

— Есть, капитан, — отдал честь.

Я вышел на кухню и вдруг понял: мне здесь… спокойно. Даже несмотря на разбросанные игрушки, недомытую кружку в раковине и детские рисунки на холодильнике. Всё это было частью того хаоса, которого мне всегда не хватало в идеально выглаженной холостяцкой квартире.

Я ставил воду, резал хлеб, взбивал яйца и думал: возможно, впервые в жизни моя битва не «против кого-то», а «за кого-то». И это — совсем другое ощущение.

Счастье оказалось не фейерверком, а рутиной. Но — другой рутиной.

Я поймала себя на том, что те же самые дела, которые раньше вызывали усталость и раздражение — завтрак, сборы, уроки, стирка, — вдруг стали… легче. Потому что я больше не была одна.

— Дима, разбуди девочек, — кричала я из кухни, жаря блины.

— Принято, — отзывался он.

Через минуту из комнаты доносилось:

— Подъём, ленивая рота! Школа сама себя не прогуляет!

— Ещё пять минут… — стонала Лера.

— Я щекочу, если через пять… три… одну секунду никто не встанет! — угрожал он.

Смех, визг, топот по коридору. Через десять минут они уже сидели за столом, кто‑то с вилкой в волосах, кто‑то с тетрадкой в руке.

— Мам, а ты сегодня в магазин? — спрашивала Наташа, жуя блин.

— Да, на первую смену, — отвечала я. — После школы вы к бабушке, я заберу вас вечером.

— А я заеду к тебе днём, — вставлял Дима. — Принесу кофе из нормального места, а не это твое… — морщился, — растворимое.

Я фыркала, но на деле ждала этих его дневных заходов, как маленького праздника. Он приходил с двумя стаканчиками — себе чёрный, мне латте, — стоял возле витрины, делал вид, что рассматривает букеты, и задавал идиотские вопросы:

— А это что за растение? Почему оно похоже на тряпку, но такое дорогое?

— Это хлопок, невежда, — отвечала я. — И да, красивое стоит денег.

Магазин постепенно набирал обороты. Люди возвращались, приводили друзей. Кто‑то приходил просто поболтать. Я училась не только составлять букеты, но и выстраивать маленькое сообщество вокруг себя.

— Вы та самая Марина, которая… — иногда начинали клиенты, явно наслышанные о моей истории.

— Та самая, которая делает классные букеты, — перебивала я. — Остальное — из другой жизни.

Дима иногда заходил с девочками. Они помогали: завязывали ленточки, писали маленькие карточки «с днём рождения», «выздоравливай». Марина из прошлого, которая сидела дома и боялась лишний раз высунуть нос, удивилась бы, увидев меня такой.

Дома мы тоже постепенно выстраивали свой ритм.

Дима взял на себя часть «мужских» задач: ремонт кранов, сборку мебели, забивание гвоздей, вынос мусора — всё это вдруг перестало быть моей головной болью. Но он и не отстранялся от «женских»: мог сам приготовить ужин, помочь девочкам с уроками, пойти с ними за школьной формой.

— Ты избаловала их, — ухмылялась Лена. — Они теперь думают, что мужик по умолчанию должен и розетки чинить, и пюре мешать.

— А почему нет? — пожимала плечами я. — Пусть стандарты будут повыше.

Ленку Дима тоже умудрился расположить, хотя она изначально ворчала:

— Я за тебя впрягалась, а ты теперь тут такой герой…

— Ты всегда была героиней, — говорил он ей. — Я максимум — твой побочный эффект.

Она ворчала, но втайне была довольна.

Иногда, по вечерам, когда девочки уже спали, мы с Димой сидели на кухне, пили чай и говорили. О прошлом, о будущем, о страхах.

— Знаешь, чего я больше всего боюсь сейчас? — как-то сказал он. — Что однажды проснусь и пойму, что всё это — сон. Что я опять в своей квартире, один, а вы мне приснились.

— Я тоже иногда так думаю, — призналась я. — Вдруг всё это — бред после какого‑нибудь снотворного в клинике. Но… — я положила ладонь поверх его руки, — если это сон, то я не хочу просыпаться.

Он сжал мои пальцы.

— Тогда будем считать, что мы друг другу приснились, — сказал. — И делаем всё, чтобы сон получился хорошим.

Я всё ещё иногда просыпалась в холодном поту, вспоминая суд, крики Руслана, ту ночь у Алисы. Но рядом теперь было другое дыхание, другая рука, которая мягко гладит по волосам и шепчет:

— Это было. Но уже не с тобой. С тобой — другое.

И постепенно кошмары стали реже.

Я никогда не думал, что мне будет так… нормально в роли «почти-отца».

Сначала всё было неловко. Вопросы типа:

— А можно я возьму твою футболку? — от Леры.

— А ты пойдёшь на мой утренник? — от Наташи.

— А ты будешь ругать меня, если я принесла тройку? — от обеих одновременно.

Я учился лавировать. Не занять место Руслана, но и не быть «добрым дядей, который всё разрешает».

— Если я буду всё разрешать, — говорил я им, — вы вырастете монстрами. А я не потяну двух монстров одновременно.

— Тогда ругай нас по очереди, — предлагала Наташа.

Мы смеялись. Но иногда приходилось и быть строгим.

Однажды Лера соврала, что сделала домашнее задание, а сама весь вечер сидела в телефоне. Учительница написала в чат: «Лера не сдала сочинение».

Марина вспыхнула:

— Я ей вчера три раза напоминала!

Я усадил Леру за стол.

— Так, — сказал. — Давай договоримся: если ты хочешь «поиграть во взрослую», с телефонами, с секретами, с этим всем — то и ответственность взрослая. Взрослые, когда ленятся, потом пашут до ночи, чтобы всё исправить. Ты готова?