— Итого артель сложилась из одиннадцати домов, — объявил Конушкин, вставая и для чего-то перекладывая буденовку на другое место. — Что вы в дополнение желаете просить, Авдей Пахомыч?

Тулупов все еще не садился, по-видимому считая, что разговор свой он не кончил.

— Хотел бы подробнее узнать, Гордей Артамоныч, какая нам от государства будет подмога!

Слово «нам», произнесенное усладовским разумником скорее всего по обмолвке, заставило людей переглянуться, а Корнил Лущилин украдкой скосил глаза на дверь. Авдей как будто уже склонялся на сторону артельщиков.

— Вот те на! — подпрыгнул на месте Дерябин. — Он уже подмогой интересуется. Скажи мне, местному представителю власти, что ты сам государству обещаешь?

— Я власти ни копейки не должен, — раздельно произнес Тулупов. — Все повинности и налоги честно справляю.

— Тебя, золотая голова — серебряные плечи, спрашивают: чем впредь будешь служить? — настаивал Дерябин.

А Конушкин добавил:

— Я частично объяснял тебе, Авдей Пахомыч, какая будет подмога, а в подробностях еще и сам не знаю. В подробностях зависит от того, сколько у нас наберется личного состава. Ротный котел варится не для отдельного аппетита, а из фактического наличия едоков. Чем вы на это возразите?

Тулупов ничего не мог мудрее придумать, как обратиться к Корнилу Лущилину:

— Ну, сосед?..

Тот зябко повел плечами:

— За тобой слово. Ты у нас всему голова.

— «Голова», — грустно усмехнулся Тулупов. — Привыкли — Авдей за все отвечай. Потом с него же и спрос. А если голова мозгами разошлась? Ведь тут что решается!.. И с кем решается! — Он оглядел собрание. — Кого я из пахарей вижу? Ну — Самсон Федулыч, знаю, сам запряжется, если мерин не потянет. Этот понимает, чем земля пахнет. Ну — Гордей, он с машиной управится, коли схлопочет. Еще несколько таких наберется. А остальные — стряпухи да рыболовы, божьи удачники…

— Стоп! — поднял руку Конушкин. — Вопрос к собранию. Тут Авдей Пахомыч себя передовым работником считает. Слов нет, ценим, умеет. Меня еще почтил. Спасибо. Остальные, он сказал, — божьи угодники…

— Удачники, — поправил Тулупов. — Надо же слушать. Удачей кормятся.

— Понятно. Выходит, дешевенькие мы люди, легкие, пух-перо. А вот гражданин Тулупов дорого стоит. Он строиться задумал. У него все в своей цене. Пусть другие в землянках живут, если в одиночку выбраться не могут. А мы не так. Мы строиться всем миром будем. Друг другу поможем, если кто не потянет. Да и ты, я думал, от подмоги не откажешься. Как смотрят присутствующие?

Обмахивая бороду кожаной опаленной рукавицей, кузнец Порохин загудел:

— Заносчивый ты человек, Авдей! Да если я тебя не подкую, не ошиную, ты ни зимой, ни летом шагу не ступишь и в новую избу не переберешься.

— Не о тебе речь… — начал было Тулупов.

— Значит, обо мне?! — подал тонкий голос Евграф Пилясов. — Эх, Авдей! Помнишь, на праздник ты у меня осетренка купил? Что ж, думаешь, эту рыбину я, как теленка, хворостиной, в сетку загнал? Да ее следить надо было, знать, где она бытует. А ты в дождик и ветер на лодке мотался? Студеную воду сапогами и ртом хлебал? У тебя кости ревматизмом ломало? Это вот слышал? — Евграф вытянул руку, согнул и разогнул пальцы, и все слышали легкий, сухой треск. — Так-то, Авдей! А плохо тебе будет, если мы артели на пашню сома привезем?..

— И наварим и нажарим! — добавила тетка Павлина.

— На всю зиму насолим и насушим! — вставила свое слово Анка.

Тулупов еле успевал оборачиваться из стороны в сторону. Спорить было невозможно, всех не перекричишь, у каждого — своя, добытая в труде, правда. А тут еще Конушкин сказал такое, что и отбить нечем:

— Хорошо! Ты, Авдей Пахомыч, сильный знаток по земле и колосу! Признаем! Так и будь ты у нас вроде за агронома. Командуй, подсказывай!

— Просим! Берись! — раздались возгласы.

И когда наступила тишина, Тулупов опять спросил Корнила:

— Как, сосед?..

Лущилин уже стоял на пороге, ерзал спиной по косяку, словно чесалось между лопатками. Он все ждал, что вот сейчас Тулупов рассердится наконец и уйдет, а ему, Корнилу, со спокойной совестью и соблюденным достоинством, можно будет податься следом. Но Тулупов не уходил. Был он не такой человек, чтобы пятиться перед крутой канавой или опускать руки, если уж замахнулся.

— Корнил, — позвал Дерябин, — голубь-воркун! Помнишь, как ты жаловался на Филиппа — пол-огорода он у тебя отхватил? Теперь улеглась твоя корова, есть где хвост ей протянуть?

— Улеглась, — сказал Лущилин, оторвавшись от косяка.

— Ну, смотри, впредь уж на себя пеняй. Артель зевать не будет. Ту мягкую землицу, за Пологим долом, мы себе востребуем. Каплиным больше ее не отдадим.

— На то артель! — поддакнул Конушкин.

Корнил промолчал. А Тулупов снял со спинки стула свой пиджак, встряхнул. Одевался он медленно, а одевшись, начал застегиваться на все пуговицы, будто предстояла долгая дорога. Все следили за его движениями. Авдей слегка хлопнул себя по бокам и проговорил ровным голосом:

— Пиши! Меня и Корнила. Я за него в ответе. Только — уговор… — Он вскинул курчавую голову, ладно посаженную на широкие плечи. — Чтобы работать! А то я человек горячий — кнутом не только лошадей огреть могу.

Конушкин сдержанно улыбнулся.

— До этого, Авдей Пахомыч, не допустим… Итак, на сегодня образовалось тринадцать хозяйств. Число несчастливое. Но мы в плохие приметы не верим, а только в хорошие.

Откуда-то из полутемного угла вынырнул маленький Терентий Пазухин, с растрепанной пегой бородкой, в стеганой кацавейке, крытой серой мешковиной, в сбитом набок старом картузе с высоким околышем, — вся Услада знала, что Терентия этим картузом наградил Силаев за многолетнее батрачество.

— Для удачного числа меня запиши! — громко прокричал Пазухин.

— Для числа или работать? — спросил Конушкин.

— Силы небесные! — обиделся Терентий, голос у него высокий, пронзительный. — Да что вы, впервые видите меня? Всю жизнь по чужим людям мыкаюсь…

— Эх, Тереха! — грозно предупредил Тулупов. — Тут люди не мыкаться собрались, а в борозде ходить. Я тебе под кустом лежать не дам. Слышишь? Мы пока о дележе речь не заводим: сначала заработать надо. Но наперед говорю: что зачерпнешь, то и хлебнешь. В чужую ложку не заглядывай.

С общего согласия в правление артели выбрали Гордея Конушкина, Тулупова и пастуха. Конушкину поручили завтра же снаряжаться в Сарынь, чтобы хлопотать о помощи в обзаведении хозяйством. О названии артели тоже не спорили. Самсону Дерябину пришла хорошая мысль.

— Чего мудрить, — сказал он, — так и назовем: «Услада». Пусть наша жизнь будет усладой.

Напоследок Конушкин попросил:

— Может быть, товарищ секретарь волкома нам пожелание какое выскажет?

Ситнов выступил на середину, сунул руки за пояс, заговорил вполголоса, словно беседуя с кем-то один на один:

— Что я могу добавить, друзья? Ничего. Сидел, слушал, учился у вас. Особо хочу поблагодарить Авдея Пахомыча за его разумные и честные слова. Не очертя голову он шагнул в новую жизнь: прикинул, взвесил. Так и надо. Пожелаю вам удачи в труде, мира, первого хорошего урожая. Партия и государство, конечно, помогут вам стать на ноги. Но главное от вас самих зависит. Будете еще и спорить, и ругаться, и даже, как сказал Авдей Пахомыч, в горячности можете и замахнуться друг на друга. Не без того. Но это семейные ссоры. Они забудутся, сгладятся… Поздравляю вас, товарищи, с новой жизнью! Пусть будет с легкой руки!

Расходились в мирном, ладном настроении. У всех было такое чувство, будто пустились в дальний, незнакомый путь, потому надо ближе друг к другу. Тулупов наказывал Гордею:

— Плуги сумей выбрать, если дадут. И к лошадям приглядывайся, не горячись.

Ситнов пошел отдыхать в хибарку пастуха, а сам Семен направился в сельсовет, чтобы запереться там и восстановить письмо в волком, дополнив его новыми фактами. С непонятной суровостью он позвал с собою Дерябина: