— Сплошной червяк и гриб. Пора менять.
— Погребицу сокрушить — не велика война, — заметил Гордей и кивнул на остальные постройки. — А вот как разворошишь все это да как не хватит припасов… Бойцов-то четверо растет?
— Четверо. Кажись, пятый к осени на очереди.
— Взвод! — улыбнулся Конушкин. — Молодежи прежде всего крыша над головой нужна, а потом уж каша с молоком.
— Подсчитано, — коротко уронил Авдей. — Осилю.
— А точно подсчитал? Излишков не получилось? Эй, Пахомыч! Со мной мог бы и по-другому. Я — человек военной техники, счет силам знаю.
Тулупов промолчал, сел рядом с Гордеем, посмотрел на суетню воробьев над застрехой сарая, должно быть уже выбирающих место для гнезд, и вдруг положил руку на колено Конушкина:
— Слушай-ка, о чем я подумал. Парень ты не женатый, хоть и лошадный, к хозяйству еще не совсем прибился… — Он указал на свою избу, и в лице у него что-то передернулось. — Пособил бы мне перетрясти все это. А потом я тебе в чем-нибудь отработаю. За мной не пропадет, сам знаешь.
— Это так, — согласился Конушкин. — Этому нас командование учит: ты меня не выдай, я за тебя постою. Только, видишь ли, какие у меня хлопоты…
Он достал бумажку, передал Авдею. Тот прочитал несколько раз, даже повторил вслух: «…отпущены будут в долгосрочный кредит инвентарь и кони». Вернул бумажку Конушкину, с обычной своей деловитостью спросил:
— Проценты большие возьмут?
— Что-о?! — удивился Гордей. — Или мы заграничному банку кланяемся? Своя казна!
Оба помолчали. Конушкин с излишней старательностью складывал бумажку, долго засовывал ее за отворот рукава. Откашлялся в нерешительности, затрудняясь, с чего начать.
— Вот, значит, будет у нас нынче вечером сбор…
— И много народу придет? — равнодушно спросил Авдей.
— С точностью не могу сказать… Читальню-то знаешь?
— Не за горами, — пробормотал Тулупов.
— Все обсудим и установим…
— Та-ак, — протянул Авдей.
— Значит, ровно в девять вечера…
Не дождавшись ответа, Конушкин поднялся.
— Стало быть, увидимся?
— Соседи, почему не увидеться.
И Гордей опять пошел толкаться из переулка в переулок, от дома к дому, заводя одни и те же разговоры.
А солнце припекает все сильнее. Шумные ручьи мчатся с гор к Волге, протачивают на береговом припае лунки и устремляются под лед, образуя пенистые водовороты. Лед пучит, как тесто. Изредка на реке слышится угрожающее потрескивание. Сиротливо чернеет посредине Волги пустынная, заброшенная дорога. Из полей в Усладу идет весна.
На улицах Услады стало еще оживленнее, людей прибавилось. Самые дряхлые старики и старухи, всю зиму пролежавшие на печке, и те выползли на воздух. Белобрысый подросток бежит с горы к сельсоветской площади, размахивая руками, пытаясь что-то кричать. Споткнувшись, он растягивается во весь рост, въехав лицом в грязную лужу. Но тут же вскакивает, заливается на все село:
— Семян привезли! — По его перемазанному лицу вместе с грязью растекается радость.
— Врешь! — замахивается палкой старик. — За такой обман отлупить тебя надо!
Но парень бежит уже к другой группе мужиков.
— Семена приехали!
Люди торопливо ползут в гору, к общественному амбару. Здесь стоит вереница подвод. От лошадей, измученных испорченной дорогой, идет пар. Они мотают головами и щерят желтые зубы на мешки с зерном. Сухо шумя, льется золотая жирная пшеница в сусеки.
С книжечкой и карандашом в руках пастух отмечает подводы.
— Дядя Гаврила, подавай — твой черед! Серафим Павлыч, ну-ка вытряхай полог, там у тебя фунтов пять завернулось. Негоже, брат! У кого стащил? Сам у себя!
— Нечаянно завернулось, — смущенно говорит дядя Серафим и все же украдкой сует в карман горсть семян. — Брошу на огороде, — бормочет он, — погляжу, какая всхожесть будет!
Другие пробуют зерно на зубок:
— Всхожая!..
— Товарищи! — кричит пастух. — Чего тут толочься, как овцам у водопоя, помеха только! Приходите в Совет, как закончим приемку — распределять начнем.
Через час сельсовет переполняется народом. Дубовый барьерчик, недавно поставленный перед столом Дерябина, трещит под напором грудей и локтей. Жарко. Из-под шапок и потных спутанных волос у людей блестят глаза.
— Тише, не напирай! Читай громче, писарь! Кто там следующий?
— Савелий Крючков в семи пудах нуждается…
— Это какой Савелий — Иваныч или Кузьмич?
— Кузьмич.
— Стыдно ему просить! — кричат из угла от печки. — У него еще от третьегоднего посева пудов сто в амбаре.
— Две лошади! — поддерживают от двери. — Овец десяток… Шубу новую сшил…
— Отказать! — дружно кричат все.
Писарь Петр Иванович затравленно озирается по сторонам и продолжает читать:
— Таранов Михаил на десятину просит.
— Этому дать. Погорел недавно.
— Он еще старый долг не внес.
К барьеру, испуганно тараща глазенки, продирается мальчуган. При первом же слове он всхлипывает и трет кулаками щеки:
— Все отдадим! Уродится — и отдадим. Тятька побираться пошел, вот я и поясняю… — Он уже плачет во весь голос. — Которые в достатке, и те просят, а погорельцам рта не смей разинуть…
На него сердито ворчат:
— Молчи, не мешай. Дали ведь. Или не слышишь?
Пастух предупреждает:.
— Кому даем, товарищи, семена должны протравливать, и чтоб без отказу, а то назад отберем!
— А чем я травить ее буду?..
— Дадим чего надо!
Раскрасневшаяся от жары и духоты Анка напоминает:
— Вдов и красноармеек не забудьте!
Молчавший до сих пор старик Каплин начинает размахивать руками, задевая соседей:
— Кому даете? Все равно сожрут. Семена только испортят. Дать надо тому, у кого посеять сила возьмет.
— Тебе, что ли, дать? — вдруг появилась около него Павлина. — Ты просить будешь?
— Я, может, и не возьму, а вот Крючкову зря не дали.
— А то возьми, бесстыжая рожа! Да я вот под мотыгу десять саженей посеять хочу и через это от богатого мужика уйти.
Сзади дедушку Никишу сильно дернула за плечо и повернула к себе лицом бывшая его сноха Наташа:
— У тебя три черта да сам-четверт. А я теперь одинокая. Нет уж, не про вас привозили!..
Под общий шум в Совет незаметно вошел Самсон Дерябин. Лицо у него хмурое, озабоченное. Он насилу пробрался к своему столу, тронул Семена за плечо.
— Передай-ка, золотой, распределение мне. Не ошибусь. Там тебя спрашивают.
— Кто? — удивился пастух.
— Откуда я знаю, — недовольно сказал Самсон. — Какое-то начальство из волости. В твоей хоромине ждет.
В хибарке у пастуха сидит Евдоким Федорович Ситнов. Он уже разделся, как у себя дома, остался в незастегнутом пиджаке, в синей косоворотке, подпоясанной крученым поясом с кистями, листает подвернувшуюся на столе книгу. Ситнов встал навстречу пастуху, первый протянул руку с широкой, короткопалой ладонью:
— Здорово живешь, Семен! Хлебосольно живешь — не запираешься, заходи кто хочешь.
— Добра не накопил, чтобы запираться, — сказал Гасилин. — А канцелярию всю с собою таскаю. — Он хлопнул себя по голенищу, откуда выглядывал край клеенчатого свертка.
Ситнов оглядывал убогое жилище, и пастух вместе с ним переводил глаза с предмета на предмет, испытывая неловкость за неприглядность обстановки. Он будто впервые увидел непокрытый, щелястый, колченогий стол, маленькое, словно в черной бане, давно не мытое оконце, самодельный топчан, прикрытый серым грубошерстным одеялом. Несколько минут они в молчании стояли рядом: один высокий, смущенный, угловатый, с усталым и небритым лицом, другой значительно ниже ростом, но более подобранный, как бы привыкший, сам того не замечая, согласовывать внешние спокойные манеры с ходом своих мыслей. И все же они походили друг на друга. Дело тут было не в похожей одежде, а в том, что пастух безотчетно перенял и повторял на свой лад некоторые характерные жесты и манеры Евдокима Федоровича.
Ситнов потрогал мочку уха, переступил с ноги на ногу, проговорил, отделяя каждое слово:
