На одной подводе с Анкой — селькор Парамонов. Его не берет холод. Тулуп с плеч сбросил — укутал Анке ноги, а сам остался в стеганом ватнике; уши малахая развязал, шарф сунул в карман. Иногда он соскакивает с возка и бежит, придерживаясь за оглоблю, взмахивая свободной рукой на лошадей. Кони всхрапывают, крепче ложатся грудью в упряжь. Разогревшись, Парамонов с полного разбега вваливается в сани, щеки у него краснее свеклы и пышут жаром. Он кричит в лицо Анке, обмотанное шерстяным платком:

— Зима, ядри ее!.. Чугун треснет на морозе!.. Ты бы размялась. Застынешь.

Анка молча отмахивается: «Ну тебя, ничего не понимаешь». Ей тепло под двумя тулупами, в валенках, в толстых варежках. Все же она с удовольствием пробежалась бы, разрумянилась на морозе: да ведь нельзя, тяжело очень. «Ничего, — думает Анка, — еще успею набегаться — какие мои годы. Сейчас дела поважнее есть».

Заночевали на полдороге, в большом, незнакомом Анке селе. Сидели все вместе за одним столом, в жарко натопленном сельсовете, пили из огромного медного самовара обжигающий, до черноты густой чай. Мужчины, обменявшись взглядами, по очереди, захватив порожнюю чашку, отлучались в угол, где были сложены вещи. Слышалось бульканье, легкое покряхтывание. И каждый возвращался к столу, вытирая губы, еще более порозовевший, веселый. Анка делала вид, что ничего не замечает. Но когда пошли по второй очереди, не удержалась:

— Уж поставили бы на стол. Чего бегаете.

— Нельзя, — ответил председатель вика, — мы люди командировочные. Не хочешь с мороза глоточек?

Анка поморщилась:

— Не пробовала и не буду — горечь такую.

— Откуда же знаешь, что горько? — захохотал председатель.

Маленький, непоседливый, должно быть любитель хозяйничать, он то и дело развязывает мешки, выкладывает на стол связки кренделей, сахар, холодную телятину, потом достает записную книжку, мусолит карандаш.

— Баранок, товарищи делегаты, десятый фунт доедаем, а сахару второй кулек распечатали. Суточных денег, пожалуй, не хватит, придется своих докладывать.

Он пододвигает Анке крендели, мясо:

— Попотчевай своего молодца, а то на усладовских харчах, поди, плохо растет.

Другие шутят:

— Гляди не разрешись в дороге. У нас тут повитух нет.

— Ну чего вы мою попутчицу донимаете? — вступается Парамонов. — Ее растрясло, наверное. Куда же мы ее положим?..

Он сдвигает лавки, стелет полушубки, тулупы, приминает ворох одежды большими своими руками:

— Вот так помягче будет. А мы — как-нибудь, на полу, наше дело мужиковское.

Анка удивленно смотрит серыми с прозеленью глазами то на одного, то на другого. Кажется, впервые в жизни ей приходится испытывать простую ласку малознакомых людей.

— Чего глядишь? — опять смеется председатель. — При своих женах мы бы тебя, может, и обругали бы, чтобы им повадно не было. А здесь, один на один, твоей храбростью даже довольны… Ложись, отдыхай.

— Не хочу, — отказывается Анка. — Вы лучше покажите свой доклад. Так Ситнов велел. Мне кое-что выписать надо.

Председатель устало позевывает:

— И охота тебе — на ночь. Вы с Ситновым, видать, мастера на готовенькое. Нет, дочка, потрудись сама. Вот выступлю на съезде в прениях, а ты слушай да запоминай.

Анка соображает: «Пожалуй, так и надо: своими словами запишу». Ей хочется побыть одной, подышать свежим воздухом. Накинув полушубок, она выходит на улицу.

— Не простудись после чаю! — кричат ей вслед.

Незнакомое большое село уже спит. Не слышно ни голосов, ни гармоники, ни скрипа ворот. Только снег похрустывает под ногами Анки. Двумя длинными рядами выстроились дома. Одни — шатровые, пятистенные, изредка даже под железными крышами; другие — кривобокие, низенькие, крытые непричесанной соломой. Таких гораздо больше. Вот в этой осанистой хоромине, наверное, расположился здешний Филипп, а тут, в приземистой хибарушке, дядя Хрящ ютится.

Долго бродила Анка, иногда останавливаясь, рассматривала постройки, словно стараясь заглянуть внутрь. Когда возвращалась обратно, навстречу ей вынырнула из переулка рослая фигура Парамонова.

— Гуляешь по новой местности? — спросил он.

— Думаю, — коротко уронила Анка.

— А я не утерпел, в здешний клуб на минутку завернул. Помещение — огромадное. Шашки, плакаты, кружки… А самого главного нет: стенгазеты! Я, конечно, пристыдил ребят. Обещали составить первый номер… О чем же ты думаешь?

— Да вот, — указала Анка на дома, — как и в нашей Усладе, пестро живут, неправильно. Кто пашет и сеет — соломой голову прикрыл, а кто в амбар гребет — тот под жесть залез…

— У них колхоза тоже еще нет, потому и пестрота, — объяснил селькор.

— А у вас в Ключищах уже наладилось, все подравнялись?

— Об этом рано судить. Еще года вместе не проработали. И записались пока только тридцать четыре двора.

— Я о них и спрашиваю.

— Приезжай — сама увидишь.

Анка нетерпеливо взяла его за рукав стеганки:

— Нет, ты сейчас скажи!

— Требуют, чтоб всем поровну выдавали, — хмуро сказал Парамонов.

— Значит, и работают одинаково?

Парамонов остановился в полосе лунного света. Лицо его, обычно невозмутимое и твердое, теперь искажено гневом.

— Чего ты меня пытаешь?! — вскричал он. — Что я могу поделать? Пять-шесть прихлебателей завелись — и все итоги портят. Их и на собраниях жучат, я про них и в уездной газете печатал и в губернской… Прочитают и утрутся, словно их только солью по губам мазнули… Мы — в поле, а они засвищут и — кто с удочкой за окунями, кто с шомполкой за утками. Я в колхоз лошадь привел, а у них и кошки нет, чтобы мышей в артельном амбаре погонять. И ведь осенью громче всех собираются орать: мы-ста пролетарии, работяги, нам вровень с другими пшеничной муки и сотового меду подай… Как же они со мной подравняются? Им из своих землянок никогда не выбраться! Они думают — Советская власть под ручку их во дворцы приведет: живи и радуйся, Вертопрах Петрович. Шалишь! — Парамонов выставил широкую ладонь свою, ткнул в нее пальцем. — Сначала вот здесь волдырь набей.

Опустив голову, Анка пошла тихим шагом по улице. Селькор догнал ее:

— Что, или не согласна?

— Согласна, — с досадой ответила Анка. — Только в мыслях спуталась. Это что получается?.. Наш Филипп Силаев то же самое бубнит: бедность, слышь, не от кулаков, а от лени…

— Какая может быть лень, если на себя в артели работаем?! — загорячился Парамонов.

— Так ведь есть, сам же говорил!

— Есть. Подтверждаю.

— И как теперь быть?

Парамонов только рукой махнул, затем передернул повязку на виске. Анка посоветовала:

— Ты бы у председателя вика спросил или у Ситнова.

— Говорил уж.

— Ну, и что?..

— Пока столько же знают, сколько и мы.

В молчании они вернулись на ночлег. Делегаты спали. В помещении было душно. От овчинных полушубков постель у Анки жаркая. Да и думы тревожат. Забылась она уже перед рассветом. Вдруг почувствовала — кто-то за плечо тронул. Анка открыла глаза, словно и не слала. В окна сочится синеватый свет. Рядом, на табурете, сидит Парамонов, шепчет:

— …В центральную печать напишу. Не поместят — в правительство пошлю. Там придумают! Распорядок наведут.

Анка так же шепотом ответила:

— Значит, придется подождать…

— Чего ждать? — не понял селькор. — Карандаш и бумага всегда при мне.

— С колхозом нам в Усладе надо обождать, пока закон не вышел, — объяснила Анка.

— Что?! — Парамонов даже отодвинулся, стукнув табуретом, и заговорил уже полным голосом, сердито поблескивая глазами: — И с таким настроением ты на съезд явишься? Смотри! С трибуны выступлю, разгромлю тебя… Закон готовым с неба не упадет. Он из практики нашей жизни появится. Вы будете закона выжидать, а беднота — под кулаком ходить…

У противоположной стены, где отдыхали на полу остальные делегаты, послышался кашель. Чиркнула спичка, сверкнул огонек, потянуло папиросным дымком. Маленький председатель быстро вскочил на ноги, хрипловато сказал: