«Везде одно и то же, — соображала Анка. — В Ключищах — церковный староста Анкудинов, у нас — бывший сельский староста Каплин. И выходки у них одинаковые… А вот селькора у нас в Усладе нет. Написать бы про Филиппа в газету… Буду отчитываться на ячейке о съезде, скажу об этом…» И вдруг ее ожгла нечаянная мысль: «А в чем отчитываться? Ведь ничего не слушала. Семен наказывал — записывай подробней. А я что?..» У нее даже похолодели кончики пальцев. Она беспокойно завозилась на стуле, тревожно оглядываясь вокруг.

Между рядами, тяжело ступая ботинками, проходил на свое место Парамонов. Одной рукой он поправлял повязку на голове, другой — засовывал в карман стеганки записную книжку. И все провожали его глазами. Плечи у Парамонова квадратные, — кажется, взвали груженый воз — и понесет; черты лица крупные и решительные. Анка тоже смотрела ему вслед. «Этот, наверное, все записал: и сколько земли надо весной засеять по волости, и где колхозы организовались… А у меня — ни словечка, ни циферки…»

Первым ее намерением было встать, подойти к Парамонову, — расскажи, как у тебя там записано?.. Но в это время из-за стола президиума поднялся председатель и объявил:

— Работу съезда прерываем до восьми вечера.

Делегаты двигали стульями, толпились в проходе, громко разговаривали. Анка ничего не видела и не слышала. «Тут люди работать собрались, а не по стенам глазеть. Понадеялись на меня в Усладе, выбрали, послали… Бежать от такого стыда! Сейчас же попросить лошадь… А кто даст? Съезд еще не кончился. Спросят: «Куда это ты, товарищ Воеводина, прежде времени собралась?» Пешком пойти в Усладу! Сказать ребятам: что хотите делайте, — ничего перед вами не оправдала, никакой я не государственный человек!»

Тут Анку кто-то тронул за плечо. Она испуганно встрепенулась. В зале уже пусто. Только на сцене мельтешат люди, что-то прибирают. Перед Анкой стоит человек средних лет, невысокого роста. Лицо — круглое, моложавое, чисто выбритое; губы чуть припухлые. Пиджак у него распахнут, под пиджаком косоворотка, как у Семена-пастуха, но не черная, а темно-синяя, и две пуговицы верхних на вороте не застегнуты. Он держит руки засунутыми за толстый, крученый и тоже синий пояс с крупными кистями. Выдернул одну руку, для чего-то потрогал мочку левого уха, — от замешательства или просто привычка такая. Потом переступил с ноги на ногу, сапоги слегка скрипнули, наверное, еще не обношены.

— Вы из Услады приехали? — Человек говорит вполовину голоса, но отделяет и закругляет каждое свое слово, будто печатает, и потому негромкая его речь звучит внятно.

— Из Услады, — рассеянно сказала Анка, все еще занятая невеселыми думами.

— Чего же такую молодую прислали?

— Вот и я из-за этого ругаюсь. Не нашли — кого постарше. У всех, видишь ли, дела много.

— А вы, значит, самая свободная? — Человек сдержанно улыбнулся, зубы у него под припухлыми губами ровные, чистые, без единого пятнышка.

— Дома и у меня нашлась бы забота, — говорит Анка, сердясь на себя, хмурясь и двигая бровями. — А вот здесь — не гожусь. Ничего не помню, не записала. Как теперь отчитываться буду? Понятно?..

— Выходит, слушали плохо?

— Совсем ничего не слушала. По сторонам глядела.

— Да-а, — задумчиво протянул человек и, словно не зная, что еще сказать, чуть склонил голову. Волосы у него черные, густые, но подстрижены коротко и стоят ежиком. Вдруг он тряхнул головой, блеснул узкими глазами: — Ну, это беда поправимая. Поможем вам отчитаться.

— Кто поможет? — вскинулась Анка.

Но он будто не услышал, продолжал свое:

— Что выбрали вас — правильно сделали. В Усладе о вас громкая слава идет.

Анка усмехнулась:

— Очень даже громкая!

— Я имею в виду не сплетни, а честную, хорошую славу. — Он особенно раздельно произнес последние слова. — Вы смелый человек, Анна Прокопьевна.

Никто еще не обращался так к Анке, и она, готовая проникнуться доверием, сказала:

— Нужда заставит — будешь смелая. — И сейчас же недоверчивый огонек мелькнул в зеленоватых ее глазах: — Вы кто такой — все расспрашиваете?

Он опять выдернул руку из-за пояса и потрогал мочку уха.

— Не знаете?

— Никого я здесь не знаю.

— Плохо мое дело, — заключил собеседник. — Значит, неважный я работник, если народ не знает. Как вы думаете?

Уже сердясь, Анка передернула плечами:

— Может, и так.

— Не хотелось бы… Я буду — Евдоким Федорович Ситнов, — назвался человек. — Не слыхали?

Анка быстро встала.

— Вы правду говорите?

— А что, не похож?

Анка разглядывала секретаря Стожаровского волкома. Примерно таким и рисовал его Гасилин в своих рассказах Анке. Вот откуда пошли у Семена и рубашка-косоворотка, и стрижка ежиком…

Ситнов взял ее за руку, потянул вниз:

— Вы садитесь, и я тоже сяду.

Он опустился на стул рядом, медленно говорил, разбирая спутавшиеся нитки на кистях пояса:

— Люди потому мало меня знают, что я и сам не успел к ним присмотреться. За три месяца на новой работе не очень-то много увидишь. На курсах секретарей нас одному учили, а в жизни получается несколько по-иному. Правда? — спросил он, словно проверяя себя. — С работой я должен справиться. Тогда и народ меня узнает. А вы в Усладе справитесь?

— Поможете, так справимся. — Анка никогда не думала о том, что ей кто-то в чем-то должен помогать, и сейчас у нее это вырвалось совсем неожиданно.

— Чем же вам помочь?

— Ну, какие-нибудь резолюции есть из уезда или губернии.

— Резолюций у нас хватает. Да ведь оттого, что бумагой перед носом помашешь, — дело не сделается. Тут на людей вся надежда…

Ситнов помолчал, что-то соображая, потом достал из кармана сложенную в несколько раз карту Сарынского уезда, развернул на коленях. Жирной красной чертой на карте обведены овальные границы Стожаровской волости.

— Вот! — указал Ситнов. — Пятьдесят три версты в длину, тридцать семь в поперечнике. Восемнадцать сел и деревень. Старые губернские власти по вороньему полету чертили границы волости. С одного конца до другого рукой не дотянешься. Тут и леса, и горы, и болота, и степь… Всего хватает. Одного только не было: человеческой жизни. Сотнями лет одни жили, как волки, другие — как зайцы. Считалось, что так и надо. Верно? Прежнему уездному начальству и дотягиваться не очень нужно было. Здесь кабак ткни, там церквушку, сюда урядника поставь. В остальном помещик распорядится. А нам во все концы надо руку протянуть — с книжкой, с газетой… На всю округу — партийное слово сказать: батраки, беднота, сбивайтесь в артели, кооперативы налаживайте, мосты, школы, дороги стройте… Да мало ли чего. А время нашего только десять лет прошло, и то половину воевали…

Короток зимний день. За окнами уже смеркалось. Вдруг на площади что-то часто застучало, и сейчас же в зале вспыхнул белый электрический свет. Анка даже зажмурилась. И в эти короткие секунды ей показалось, что все происходит во сне, — сидит рядом серьезный человек, говорит, как со взрослой, равной, заставляет думать обо всей волости, словно о своем доме. Никогда Анка не думала так напряженно. Неужели суждено ей вершить волостные дела? Ведь с малого началось — с комсомольских шумных собраний. И вот теперь столь круто меняется ее жизнь. Будто посадили Анку одну в лодку, оттолкнули от берега в незнакомую бурную реку и сказали: плыви, греби, сама выбирай путь. Сердце занимается!

Когда она открыла глаза, Ситнов складывал карту, похрустывая толстой бумагой. Лицо у него озабоченное; на округлых щеках и выпуклом лбу кое-где виднеются еле приметные синеватые крапинки. Он перехватил взгляд Анки, провел ладонью по щеке:

— Это — шахтерский уголек все еще не отмывается.

Потом указал на электрическую лампочку над головой:

— Вот и эти вещи надо всюду заводить. В Стожарах мы кое-как движок запустили. Веселее стало. Да ведь всем нужно. Народ почти что при лучинах сидел.

— И у нас в Усладе будет? — Анка представила, как озарятся и сразу станут просторнее неказистые помещения сельсовета, избы-читальни, школы.