Сергунька кивает:

— Понял. Теперь и другим объяснить могу.

Чеботарев за это время успел составить начерно план комсомольской предвыборной работы, каждому записал отдельное задание. План единогласно приняли.

За окнами уже посинело. В лампе кончается керосин, фитиль потрескивает, огонек чадит, прыгает.

— Теперь по домам, ребята! — Пастух потягивается, словно его ломает лихорадка.

На улице морозит, пасмурно; небо дышит снегом. Вот-вот падет настоящая зима. Гасилину идти по пути с Сергунькой. Шагает Семен быстро, широко, занятый какими-то думами: голова у него опущена. Сергунька еле поспевает за ним, норовит забежать вперед, заглянуть в лицо.

— Семен Садофыч, а Семен Садофыч!..

— Чего ты?

— Я вот о чем думаю, только высказать при всех не решился. После случая с Анкой трудно нам будет девчат в ячейку завлекать. Сплетни теперь пойдут. Дескать, вон вы там чем занимаетесь. А на самом деле мы к хорошему стремимся. Правда ведь?..

— Правда, — согласился пастух и еще прибавил шагу. — Сплетни, Сергунька, как грибы, не долго держатся, а хорошее всегда останется. Вот грянет снег, в воздухе очистится, легче дышать будет…

Он вдруг остановился и так неожиданно, что Сергунька, оторвавшись от него, успел пробежать вперед.

— Ты вот что, — говорит Семен, — ты уж один иди, а я немного поброжу, проветрюсь. Нездоровится что-то.

Сергунька долго гремел на крыльце щеколдой. Наконец заскрипела избяная дверь, зашлепали в сенях босые ноги. Открыл, как всегда, отец.

Хотя и смутно, но уже можно было различить в избе бревенчатые стены, голый щелястый стол, несколько самодельных табуреток и в простенке — полку с Сергунькиными книжками. Но отец все же затеплил семилинейную жестяную лампешку, поставил на стол. Сам не садится, стоит, прислонясь к дверному косяку, босой, в длинной неподпоясанной домотканой рубахе.

Сергунькина отца зовут Самсоном. В свое время поп, словно в насмешку, выбрал ему такое имя. Самсон Федулович Дерябин ни с какого бока не похож на библейского богатыря. Ростом, правда, вышел велик, но костляв и тощ непомерно и весь какой-то нескладный. Кости у него выпирают всюду: на ключицах, на плечах; рубашка на спине высоко вздернута худыми лопатками; штаны на острых коленках болтаются, как на палках. Односельчане давно сказали про Дерябина: «Куда ни тронь — везде одни кости да хрящи, а мяса не наросло». И прозвали Самсона Хрящом, и все, будто сговорившись, позабыли настоящее его имя. Он на это не обижается, добродушно говорит, показывая в довольной и широкой улыбке свои желтые зубы: «Ты меня хоть горшком зови, только в печку не ставь. Пощупайте-ка, братцы, — у меня и на ягодицах мяса нет, голые кости. А зачем мне мясо? На мягких стульях нам не сидеть, на пуховых перинах не лежать. Мослы меня и спасли: когда белые шомполов выдавали, так я и не ойкнул».

Позубоскалить дядя Хрящ любит и над собою и над соседями. Но злых насмешек не выносит, достоинство свое блюдет. Если заденет кто сверх меры, сумеет за себя постоять. В Усладе его уважают за лошадиное трудолюбие. Свое хозяйство у Самсона дырявое — так он на все руки мастер: по зимам нанимается к зажиточным возить сено, колоть лед для погребов, убирать со двора навоз; по летам — караулит чужие сады и бахчи, роет колодцы, жнет, косит. Если уж Хрящ взялся за какое дело, можно быть спокойным. Жидкой своей, рыжеватой бороденкой он треплет на всякой работе круглый год. Но достатка в доме не прибавляется. Лошаденка у Самсона ледащая. Сам он зимой и летом таскает замасленный короткий овчинный пиджак, подпоясанный издерганным до ниток кушачком неопределенного цвета, и толстые от бесчисленных заплат холщовые штаны; на ногах у него — широкие кожаные опорки, на голове — облезлая шапчонка. И только в сильную зимнюю стужу или по зимним же праздникам да торжественным случаям, когда на свадьбу родня позовет, а то на сход надо идти, — он обувается в высокие неизносимые белые валенки с красными разводами, рязанской кустарной валки, подшитые множество раз.

Все еще подпирая плечом дверной косяк, Самсон с ласковой усмешкой говорит сыну:

— Что, делегат, опять засиделись? — Когда речь заходит о каких-либо общественных делах, в которых участвует Сергунька, Самсон всегда называет его делегатом.

— Засиделись, — подтверждает Сергунька. — Вопросы очень серьезные были. — Он ищет голодными глазами по столу, по лавке, стоящей возле печки.

— Небось уж распределили меж собою, кому наркомом вскорости быть, кому в самом главном президиуме сидеть?

— Всегда у тебя какие-то ненужные шутки. Нашел чем шутить.

— Дело тоже шутку любит. С ней веселее в ногу шагать. Ты не зазнавайся. Я ведь тоже рядом с вашим братом сидел. Хоть и беспартийный, а в президиум звали. Орел был!

— Когда-то это было. А теперь порастерял перья.

— Давненько было, но помнится. И не все еще перья растерял, в шапку воткнуть найдется. — Хрящ почесывает пяткой левую ногу. — Есть, поди, хочется? На шестке — горшок с пшенной кашей да кислое молоко. Размешай и ешь. Ты бы к хозяину, к Каплину, зашел подправиться. У него, думаю, кусок-то пожирнее. Особенно к рассвету.

— Подавись они этим куском! — сердито отвечает Сергунька. — Несешь ложку, а тебе в рот смотрят, не больно ли полная. В горле эта ложка дерет. Свое хоть жиже, да слаще. Ты вот все блажишь, а испробовал бы, какой горький чужой каравай.

Самсон начинает выдергивать из рыжеватой своей бородки волосы и похрустывать ими на зубах. Со стороны на это не очень приятно смотреть, но у дяди Хряща такая уж привычка: как расстройство на сердце, сейчас же принимается выщипывать и жевать и без того тощую бороденку.

— Нет, милый, пробовал я тот кусок, — уже серьезно говорит Самсон. — Знаю: жесткий, колючий. Что же теперь поделать? В богатом нашем хозяйстве мне и одному делать нечего. Жуй у чужих людей, тянись. Скоро, может, сами в гору пойдем.

— Тянусь, — отвечает Сергунька, зачерпывая полную ложку.

Хрящ смотрит, как расправляется с кашей сын — единственная надежда и радость, и на сердце делается теплее. Весь в отца. Волосы светлые, с рыжинкой, глаза тоже отцовские, голубые, только не успели ни выцвесть, ни помутнеть. Работяга парень растет.

— Отцу год прибавится, а парнишка на вершок вытянется, — бормочет Хрящ.

— Чего ты там приговариваешь?

— Спрашиваю, делегат, о чем заседали?

— Закрытое же собрание было. Порядков не знаешь, что ли?

— А ты открой отцу. Я болтать лишнего не люблю.

Сергунька откладывает ложку, отодвигает пустой горшок.

— Насчет перевыборов Совета обсуждали. Мнение у нас такое: Окулова надо из председателей выпереть.

— А кого ставить будем?

— Это пока не спрашивай. Вот Семен соберет вас, объяснит, если будет такая установка.

— Пастух?.. — Самсон опять щиплет бородку. — Гляжу я на него и все больше думаю: чем-то на нашего покойного матроса Рыкунова смахивает, такой же оборотистый. Только тот тверже был — железо! Ну, и этот подрастет, в плечах окрепнет… О чем же он с нами говорить будет?

— А ты приходи, услышишь.

— От других не отстану, если позовут. Речей я длинных не люблю. Если разведет доклад — уйду. Бывало, матрос скажет, отрубит — и все ясно… Э-хе-хе, матрос, золотой орел! Не дали ему белые звери пожить…

Он идет к маленькой боковушке, где за ситцевой занавеской спит жена, приостанавливается:

— Махорочки, сын, не найдется щепотку?

Сергунька вскидывает на него недоуменный взгляд:

— Ты что?.. Я же не курю.

— Ну! А я думал — уже разговелся.

— Спи, — недовольно ворчит Сергунька, укладываясь на лавку. — Мне часок вздремнуть да за сеном Каплиным ехать.

Но Самсон растревожен, ему уже не до сна. Он всовывает босые ноги в обрезни и, мягко шаркая, идет во двор, под навес, дать сенца лошаденке. Скоро запрягать, — у соседа своя кобыла вот-вот ожеребится, и он попросил Самсона свезти на мельницу пяток мешков ржи. Почему не отвезти, — все-таки полтинник подработаешь.