- Я не собираюсь умирать.

- Отлично. Тогда ведите себя убедительнее.

Марта налила мне чая.

- Правильно говорит.

Громов посмотрел на неё.

- Ты всегда на её стороне?

- Я на стороне тех, кто говорит разумно. Сегодня это чаще она. Привыкай.

- Невероятно, - сказал Лука. - Роман вышел из клетки, чтобы его строили две женщины и врач.

- И кот, - добавила я.

Барсик поднял голову.

- И кот, - признал Лука.

Громов откинулся в кресле и закрыл глаза. На секунду мне показалось, что он наконец уступил. Потом он сказал:

- Утром Мертин уйдёт глубже.

- Значит, будем думать быстрее, - ответила я.

- Ты не знаешь архив.

- Зато я знаю, что Мертин хочет, чтобы мы спешили. Он нас пустил. Ждал. Показывал вашего брата не случайно. Пытался записать меня не просто так. Он всё время ставит крючки: отец, Кирилл, зверь, реестр. Если мы пойдём сразу, мы пойдём туда, куда он хочет.

- А если не пойдём, потеряем Андрея.

Вот теперь он сказал вслух главное.

Не реестр. Не доказательства. Не дело. Андрея.

Я почувствовала, как грудь сжалась. Отец. Там, в последнем секторе. «Не мёртв. Не совсем». Слова Мертина могли быть ложью. Скорее всего, были ловушкой. Но какая разница? Любая дочь, даже злая, даже преданная, даже взрослая, даже та, у которой отец закрыл память без спроса, всё равно слышит в такой фразе не логику, а возможность. Маленькую, страшную, почти непереносимую. А вдруг? А вдруг там правда что-то осталось? А вдруг он жив? А вдруг он мучается? А вдруг я сейчас сижу, пью чай и рассуждаю о плане, пока мой отец где-то в архиве ждёт уже десять лет?

Я вцепилась в кружку здоровой рукой.

- Не делайте так, - сказала я.

Громов открыл глаза.

- Как?

- Не используйте его против меня. Даже случайно.

Он замер. Понял. И это тоже было видно.

- Я не хотел.

- Знаю. Но вы сделали.

Он медленно выдохнул.

- Прости.

В комнате стало тихо. Очень. Не потому что все неловко замолчали, а потому что это слово от Громова весило много. Он не разбрасывался им. Не прятался за ним. И я вдруг поняла, что он извиняется не только за эту фразу. За то, что его боль о брате толкает нас обратно. За то, что его ярость на Мертина может стать опасной для меня. За то, что он, сам того не желая, действительно умеет превращаться в войну.

- Принято, - сказала я.

Он кивнул.

Савельев воспользовался моментом, как человек, который не упускает шанс вернуть всех к телесной реальности.

- Отлично. Раз все временно вспомнили, что не обязаны умирать немедленно, медицинское распоряжение: два часа сна минимум. Всем. Роман - под наблюдением. Елизавета - тоже. Орлов - осмотр. Павел - сладкий чай и лежать. Лука - просто не мешать. Марта - я знаю, что вы меня не слушаете, но хотя бы сядьте на пять минут.

- Сам сядь, - сказала Марта.

- Я врач.

- Вот и лечи себя.

- Невозможно работать с этой стаей.

- Это не стая, - сказал Громов тихо.

Марта посмотрела на него. Лука тоже. Орлов опустил глаза. В этой простой фразе что-то дрогнуло. Дом вокруг нас будто услышал. Не стая. Да. После ареста Громова стая, вероятно, распалась, раскололась, спряталась, предала, выжила, умерла по частям. Остались Марта, Лука, старый дом, несколько людей у ворот, память, привычки, кухня, потайные ходы. Но не стая.

- Пока нет, - сказала Марта.

Громов поднял взгляд.

- Не начинай.

- Я не начинаю. Дом сам слышит.

И действительно: где-то в стенах тихо прошёл гул. Не угроза, не тревога. Скорее ответ. Низкий, едва заметный. Как если бы старый дом, который до сих пор держал остатки родового контура, не согласился с Громовым. Не стая? А кто тогда сидит за столом, спорит, перевязывает раны, держит двери, кормит кота, оформляет чудеса и орёт на альфу, когда тот собирается умереть? Может, стая - не та красивая вертикаль из старых правил, где альфа ведёт, остальные следуют. Может, стая - это просто те, кто не даёт тебе стать архивной записью.

Я не сказала это вслух. Слишком пафосно для женщины с распухшим кулаком и чужой курткой, которую она всё ещё почему-то не отдала полностью, потому что та лежала рядом на спинке стула. Но мысль осталась.

Нас всё-таки отправили отдыхать. Не спать - это было бы слишком оптимистично. Отдыхать. В мою комнату мне почти насильно принесли Барсика, воду, чистую повязку на руку и запрет на любые разговоры о последнем секторе до рассвета. Громова поселили, как и прежде, через стену, но теперь дверь между комнатами и коридором оставили не просто приоткрытой, а открытой настолько, чтобы мы могли видеть полосы света. Савельев заявил, что после архивной фиксации и звериного резонанса резкий разрыв даже на несколько метров нежелателен. Павел Игоревич попытался предложить термин «постархивная стабилизация гарантийной пары», я сказала, что если он произнесёт это ещё раз, я внесу в акт его моральную ответственность за мой нервный срыв. Он записывать не стал, но, кажется, запомнил.

Я легла, не раздеваясь полностью, только сняв ботинки. Барсик устроился у меня под боком, тяжёлый, тёплый и самодовольный. Рука болела. Голова тоже. В груди было то пусто, то слишком полно. Стоило закрыть глаза, как появлялся Мертин. Серебряные глаза. Отец в тёмном пальто. Кирилл, говорящий «Гром». Белый свет браслета. Чёрный холод архива. Фраза «он не мёртв, не совсем». Я снова открывала глаза и смотрела на потолок.

За стеной Громов тоже не спал.

Я знала это не потому, что слышала. Хотя, наверное, слышала бы, если бы он двигался. Я знала через связь. Она стала после третьего замка другой. Чётче. Не громче, нет. Раньше это было как тепло рядом, как натянутая нить, как редкие вспышки боли или тревоги. Теперь - как дыхание за тонкой стеной. Я не слышала его мыслей. Слава всем возможным богам. Но чувствовала состояние: усталость, боль, собранность, пустоту вокруг имени Кирилла. И ещё что-то. Тёмное, живое, осторожное. Зверь, который теперь тоже знал обо мне. Не как о добыче. Не как о хозяйке. Как о той, кто стояла рядом, когда отпускали украденный след брата.

Очень странное знакомство. Даже для моей новой биографии.

Я не выдержала минут через двадцать.

- Роман, - позвала я негромко.

Ответ пришёл сразу:

- Да.

- Вы спите?

- Нет.

- Ясно. Вопрос был глупый.

- Ты тоже.

- Сплю?

- Нет.

- У меня уважительная причина.

- У меня тоже.

Я повернулась на бок лицом к двери. В полосе света из коридора был виден край его двери. Открытой. На полу тень от стула. Он, наверное, опять сидел, а не лежал. Конечно.

- Вы опять в кресле? - спросила я.

- Да.

- На полу?

- Нет.

- Прогресс.

- Учусь.

Я улыбнулась в темноту. Слабо, но всё-таки.

Пауза.

- Вы хотите говорить? - спросила я.

- Нет.

Честно. И больно.

- Хорошо.

Через несколько секунд он добавил:

- Но могу.

Вот это было уже другое. Не хочу, но могу. Ради тебя? Ради связи? Ради того, чтобы не оставаться одному с братом, архивом и тем, что случилось? Неважно. Или важно, но не сейчас.

- О Кирилле? - спросила я.

Тишина стала гуще.

- Не обязательно, - добавила я быстро. - Можно о чём угодно. О погоде. О том, что Павел Игоревич сегодня официально победил зло документом. О том, что Лука всё-таки идиот. О том, что Барсик считает вас сомнительным, но перспективным источником тепла.

- Кирилл любил кошек, - сказал он.

Я замолчала.

- Правда?

- Да. Подбирал всех. Даже больных. Даже злых. Особенно злых. Марта ругалась. Потом кормила.

- Значит, у него был хороший вкус.

- Он говорил, что злые коты честнее людей.

- Умный был.

- Да.

Я слышала, как он вдохнул. Медленно. Тяжело.

- Он был младше на девять лет. Считал, что я слишком серьёзный.

- Был прав?

- Да.

- И что вы делали?

- Пытался сделать его серьёзнее.

- Не получилось?