Я посмотрела на них.

- Не спрашивай, - сказал Громов.

- Уже поздно. Я глазами спросила.

- Старый спор.

- На когтях?

- Частично.

- Весёлая у вас была семья.

Он прошёл в гостиную, остановился у камина. На секунду его лицо изменилось. Не сильно, но я заметила. Для него это место было не просто укрытием. Здесь что-то осталось. Неуютное, тяжёлое, но своё.

- Давно вы здесь не были? - спросила я.

- Три года.

- Глупый вопрос, да?

- Нет.

Он провёл пальцами по спинке кресла. На коже осталась пыль.

- Последний раз я уходил отсюда на встречу с твоим отцом.

Я замерла.

Вот так просто. Дом, пыль, старый камин, царапины на полу - и вдруг прошлое вошло в комнату вместе с нами. Я поставила сумку на пол.

- На ту самую?

- Да.

- И он не пришёл?

- Нет.

- А потом вас арестовали?

- Через день.

Я медленно обвела взглядом гостиную.

- Значит, всё началось здесь?

Громов посмотрел на меня.

- Не всё. Но важная часть.

Барсик в переноске тихо мявкнул. Орлов поставил его у стены.

- Мне нужно отчитаться Инессе Марковне и проверить связь, - сказал он. - Вы двое остаётесь здесь. Не расходитесь по дому. Не открывайте двери без меня. Не трогайте старые контуры.

- Я даже не знаю, как они выглядят, - сказала я.

- Поэтому особенно не трогайте.

Громов кивнул. Орлов вышел в прихожую, оставив нас вдвоём в гостиной. Ну, почти вдвоём. Барсик тоже был, но по выражению морды он уже составлял отдельную политическую оппозицию.

Я присела перед переноской и открыла дверцу. Кот вышел не сразу. Сначала высунул нос, понюхал воздух, посмотрел на Громова с отвращением, потом медленно выбрался и пошёл вдоль стены, низко пригнувшись. Через несколько шагов остановился, поднял хвост и неожиданно потёрся о ножку стола.

- Предатель, - сказала я.

- Дом ему нравится, - заметил Громов.

- Он просто ищет, где устроить переворот.

- Пусть. Здесь давно не было хозяина.

Я посмотрела на него.

- А вы?

Он стоял у камина, высокий, тёмный, чужой и почему-то слишком подходящий этому дому.

- Я не хозяин, - сказал он. - Пока.

Последнее слово прозвучало тихо, но тяжело. Пока. Как будто три года камеры не забрали у него права, а только отложили момент возвращения. Я вдруг поняла, что для кого-то он всё ещё альфа. Не бывший. Не объект. Не заключённый. Альфа, который вернулся в старый дом через чёрный ход собственной судьбы, с человеческой женщиной на привязи контура и её котом в качестве свидетеля.

- Роман, - сказала я.

Он посмотрел на меня. На этот раз не поправил.

- Что?

- Если мой отец оставил что-то у меня, а это забрали… что теперь будет?

Громов медленно подошёл к книжному шкафу. Открыл нижний ящик, достал оттуда старую металлическую коробку. Поставил на стол. На крышке была эмблема: волчья голова в круге. Не красивая. Простая. Резкая.

- Теперь мы попробуем понять, что именно забрали, - сказал он.

- Из вашей коробки?

- Из того, что осталось у меня.

Он открыл коробку. Внутри лежали бумаги, несколько старых ключей, металлический жетон и фотография. Громов взял её и протянул мне.

На фотографии были трое мужчин. Один - моложе, с короткой бородой, но уже узнаваемый Громов. Второй - незнакомый седой мужчина с жёстким взглядом. А третий…

Я села на край стола.

Отец.

Моложе, чем в моей памяти последних лет. Усталый, худой, в тёмном пальто. Он стоял рядом с Громовым, и на лице его было то выражение, которое я видела в детстве, когда он проверял мои школьные задачи: сосредоточенное, упрямое, чуть насмешливое. Живое.

- Это когда? - спросила я, и голос дрогнул.

- За неделю до ареста.

- Он правда был с вами.

- Да.

- А мне говорили…

Я не договорила. Не смогла. Слишком много лжи в один день. Слишком много чужих решений о том, что мне можно знать.

Громов сел напротив. Не близко. Но в пределах белого света браслета.

- Лиза, твой отец нашёл схему. Кто-то подделывал парные связи между оборотнями. Не просто ради браков. Ради власти. Через такую связь можно влиять на решения, ослаблять альф, ломать наследование, запускать войны между стаями. Он хотел передать мне доказательство. Возможно, ту самую пластину.

- А теперь её забрали.

- Да.

- И кто-то использовал его ключ.

- Да.

- Значит, либо он жив, либо кто-то держит то, что осталось от него.

Громов ничего не сказал.

Мне не нужен был ответ. Я сама его услышала.

Я посмотрела на фотографию. Отец смотрел не в камеру, а чуть в сторону, будто в последний момент заметил что-то важное. Или кого-то.

- Я хочу найти его, - сказала я.

- Знаю.

- Нет, не знаете. Я не просто хочу узнать правду для красивой сцены. Я хочу найти его. Живого, мёртвого, предавшего, спрятанного, какого угодно. Я хочу, чтобы хоть один человек в этой истории наконец сказал мне правду в лицо.

Громов смотрел на меня долго. Потом кивнул.

- Тогда начнём с тех, кто знал про пластину.

- Вы знаете кто?

- Возможно.

- Кто?

Ответить он не успел.

Где-то наверху скрипнула доска.

Мы оба замерли.

Барсик, который уже исследовал угол у дивана, вдруг раздулся вдвое, выгнул спину и зашипел на лестницу.

Орлов был снаружи.

Сотрудники - у ворот.

Мы вошли в дом меньше десяти минут назад.

Громов поднялся бесшумно. Так бесшумно, что мне стало страшнее, чем если бы он рванулся с рыком. Он приложил палец к губам. В другой руке у него уже был нож. Откуда взял - я не увидела. И, если честно, не хотела знать, сколько ещё предметов он может достать из воздуха при необходимости.

Я взяла Барсика на руки. Кот не сопротивлялся. Плохой знак. Очень плохой.

Наверху снова скрипнуло.

Потом тихий, почти детский смех прокатился по лестнице.

У меня похолодели пальцы.

Громов медленно повернул голову ко мне. В его глазах не было страха. Только узнавание.

- Что это? - прошептала я.

Он ответил не сразу.

А когда ответил, голос у него был таким низким, что слова почти утонули в тишине старого дома.

- Ошибка в протоколе. Они нашли нас быстрее, чем должны были.

Глава 4. Семь дней с чудовищем

Смех наверху прозвучал так, будто дом вдруг вспомнил, что у него есть горло. Не громкий, не истеричный, не тот театральный хохот, которым злодеи в дешёвых фильмах сообщают зрителю, что сейчас начнётся что-то нехорошее. Нет. Это был тихий, почти детский смешок, короткий и сухой, как если бы кто-то нашёл нашу ситуацию забавной, но не настолько важной, чтобы тратить на неё настоящий смех. Именно поэтому он был страшнее. В нём не было угрозы. В нём было знание. Как будто тот, кто прятался наверху, уже давно понял про нас всё: про мой браслет, про Громова, про отцовскую фотографию на столе, про Барсика, который вцепился когтями мне в рукав, про мою попытку не дышать слишком громко. И теперь этот невидимый кто-то просто ждал, когда мы перестанем притворяться, что контролируем происходящее.

Громов стоял между мной и лестницей. Нож в его руке был короткий, тёмный, без всякой красивой рукояти, явно не для показных дуэлей и не для обложек с героическим профилем, а для очень близкой, очень неприятной работы. Я даже не заметила, откуда он его достал. Может, из кармана куртки, может, из какого-нибудь скрытого крепления, может, просто материализовал из своего мрачного прошлого, где, судя по всему, у каждого нормального мужчины всегда должен быть нож, запасной нож и мнение о том, как вскрывать стены лифта. Его плечи чуть опустились, подбородок приподнялся, и вся фигура стала другой. Не напряжённой — собранной. До этого я видела в нём опасность, силу, раздражающую уверенность, но сейчас впервые поняла, что значит не просто сильный человек, а человек, который умеет убивать и не думает об этом как о событии. Для него это было действие. Как открыть дверь. Как сделать шаг. Как закрыть собой проход.