А где-то за стенами старого дома, за двором, за воротами, за мокрым городом и серым вечером, кто-то уже знал, где мы. И наверняка улыбался не хуже тех мёртвых детей на лестнице.

Только теперь у меня тоже было кое-что, чего утром не было.

Злость.

Кот.

Отец на старой фотографии.

И чудовище на семь дней, которое пока что оказалось опасным не только для меня. Оно было опасным для тех, кто решил, что я удобная ошибка в протоколе.

Глава 5. Моя комната, мои правила

Ночь в старом доме стаи наступала не так, как в обычной квартире. У меня дома вечер всегда приходил бытовыми признаками: соседи начинали хлопать дверями, кто-то сверху двигал мебель с упорством человека, который ищет под ламинатом клад, Барсик устраивал традиционный концерт у миски, холодильник вздыхал на кухне, а в окне отражалась я сама - растрёпанная, уставшая, в растянутой домашней футболке, с телефоном в руке и святой верой в то, что если лечь спать пораньше, жизнь завтра станет менее идиотской. Здесь же ночь не приходила, а занимала позиции. Она просачивалась в узкие окна, ложилась в углы густыми пятнами, поднималась по лестнице, где ещё недавно стояли кровяные дети, и собиралась под потолком так, будто дом был не зданием, а старым зверем, который наконец закрыл глаза, но продолжал слушать. Даже огонь в камине не делал его уютным. Огонь только показывал, сколько в этом доме тени.

После нападения все резко стали деловыми. Это, кажется, универсальная реакция взрослых людей на ужас: если нельзя перестать бояться, нужно хотя бы составить список. Инесса Марковна составляла списки распоряжений, Орлов - списки постов охраны, Павел Игоревич - списки дополнений к актам, медик - списки запретов для Громова, а я мысленно составляла список причин, по которым сегодня должна была остаться в постели, притвориться больной и отправить в специзолятор Семёнова вместе с его жадностью до чужих степлеров. Список получался длинный, убедительный и абсолютно бесполезный, как большинство документов Бюро. Реальность уже случилась. Мой дом вскрыли. Меня пытались считать через ключ отца. В старом доме стаи стоял кровяной слепок, который давил на Громова голосами мёртвых детей. А теперь все вокруг обсуждали, где я буду спать, словно главный вопрос вечера состоял в выборе между подушкой и диваном.

- Комната на первом этаже слева, - сказал Орлов, возвращаясь из коридора. На лице у него была усталость человека, который за последние несколько часов пересмотрел не только служебные инструкции, но и, возможно, свою жизнь. - Окна проверили. Внешняя рама целая, контур на решётке поднят. Вторая комната через стену. Между ними расстояние меньше пяти метров, браслеты стабильны. Двери оставлять незапертыми.

- Простите, что? - Я оторвалась от кружки с горячей водой, которую мне выдали под видом чая. Чай в этом доме, видимо, закончился ещё при предыдущей войне стаи, потому что в кружке плавало что-то бледное, травяное и пахнущее как компресс от тоски. - Двери незапертыми?

- На случай резкой реакции контура или угрозы.

- На случай угрозы я как раз предпочла бы дверь запереть. Желательно на три замка, шкаф, молитву и вашего самого хмурого сотрудника сверху.

- Замки не спасут от того, что было на лестнице, - спокойно сказал Громов из кресла у камина.

Он всё ещё сидел там, где его оставил медик. Почти законопослушно. Почти, потому что само его существование в кресле всё равно выглядело как временная уступка, а не подчинение. Повязка на плече пряталась под свежей тёмной футболкой, которую ему нашли в доме, но я знала, где рана. Слишком хорошо знала, потому что стоило мне отвлечься, как тело вспоминало отражённую вспышку боли от серебра и начинало злиться заново. На него - за то, что полез первым. На себя - за то, что переживала. На связь - за то, что делала его боль хоть немного моей.

- Зато замки спасут от людей, которые считают, что вломиться к женщине ночью - нормальная рабочая необходимость, - сказала я.

Громов посмотрел на меня. Огонь делал его глаза почти светлыми, а лицо - резче.

- Если я войду, это будет не необходимость.

Павел Игоревич закашлялся над планшетом. Орлов закрыл глаза. Медик, которого звали Савельев, даже не поднял головы от чемоданчика, только пробормотал:

- Давление у всех в комнате поднимется раньше, чем нападут враги.

Я уставилась на Громова.

- Вы сейчас что имели в виду?

- Что без причины не войду.

- Формулируйте нормально.

- Я формулирую коротко.

- Вы формулируете так, будто вас писала женщина, которой надо продать роман на е.

Он чуть нахмурился.

- Что?

- Неважно.

Инесса Марковна, стоявшая у стола с документами, подняла взгляд. Её, кажется, сегодня уже ничто не удивляло. Возможно, в её жизни были такие дни, после которых нынешний казался просто неприятным вторником.

- Елизавета, дверь должна оставаться не запертой изнутри. Это не обсуждается. Но Роман не имеет права входить без вашего разрешения, кроме прямой угрозы жизни или срыва контура. Это будет внесено в режим пребывания.

- Внесите ещё, что он не имеет права стоять над душой, комментировать моё дыхание, анализировать мой запах, командовать, когда мне садиться, вставать и пристёгиваться, а также произносить слово, которое начинается на «м» и заканчивается на «алышка».

Павел Игоревич уже печатал.

- Всё вносить?

Громов медленно повернул к нему голову.

- Нет.

- Да, - сказала я.

- Павел Игоревич, - произнесла Инесса Марковна голосом, от которого у нормальных людей должны были сами заполняться документы, - внесите запрет на несанкционированное вторжение в личное пространство гаранта без угрозы жизни. Остальное оставьте для устных договорённостей.

Павел Игоревич кивнул с видом человека, который только что избежал участия в первой в истории межвидовой судебной практике по слову «малышка».

- Устные договорённости, - повторила я. - Прекрасно. Тогда я хочу договориться, что в моей комнате мои правила.

- Это не твоя комната, - сказал Громов.

- Сегодня всё, где я вынуждена спать, становится моим. Иначе психика не выдержит. Моя комната - мои правила.

- Какие?

Я подняла палец.

- Первое: никто не входит без стука.

- Если нападение?

- Если нападение, сначала спасаете, потом стучите.

- Логично.

- Не издевайтесь. Второе: я не обсуждаю ночью древние связи, кровь, отцовские ключи, парную совместимость и ваше тяжёлое прошлое. Ночью я сплю. Или лежу с открытыми глазами и делаю вид, что сплю, но это уже моё личное дело.

- Хорошее правило, - сказал Савельев.

- Спасибо. Третье: Барсик спит со мной.

Из-под стола раздалось недовольное «мррр», как будто Барсик хотел уточнить: не он спит со мной, а я получаю честь спать в его присутствии. После сканирования гостиной он наконец вылез, поел и теперь сидел под столом, не доверяя никому, кроме миски. Громова он игнорировал с демонстративной тщательностью. Громов, что бесило, относился к этому с уважением.

- Кот может реагировать на остаточные следы морока, - сказал Орлов. - Это даже полезно.

- Вот видите. Барсик официально стал сотрудником безопасности. Прошу выдать ему жетон и премию паштетом.

- Внесу в дополнительные расходы, - пробормотал Павел Игоревич.

Я посмотрела на него.

- Я начинаю вас уважать.

- Спасибо. Кажется.

- Четвёртое: Роман Владимирович соблюдает рекомендации врача.

Громов откинулся в кресле.

- Ты включила это в свои правила?

- Да.

- Это моя комната?

- Нет, но моя нервная система. Она требует, чтобы вы не развалились за стенкой от героического упрямства.

- Я не разваливаюсь.

Савельев поднял глаза.

- Если продолжите спорить, начнёте.

- Видите, - сказала я. - Врач на моей стороне.

- Врач на стороне здравого смысла, - уточнил Савельев. - Сегодня это случайно совпало с вами.