- «Лиса» - он так тебя называл?

- Иногда. Когда был в хорошем настроении.

- Я не знал.

- Что?

- Этого. Он при мне сказал «дочь», не называл имя. Не говорил «Лиса».

Я почувствовала, как по спине прошёл холод.

- Значит, это моя память.

- Или сообщение, которое использует твою память, чтобы ты поверила.

- Оптимистично.

- Честно.

- С зубами, да, помню.

Савельев вошёл через минуту, уже в мятой рубашке, с чемоданчиком и лицом человека, которого подняли слишком рано после слишком длинного дня. Он смерил взглядом меня, Громова, браслет, Барсика и сказал:

- Я начинаю подозревать, что вы все не хотите дожить до утра спокойно из принципа.

- Это был сон, - сказала я.

- У молодых женщин после магического стресса, попытки похищения, связи с оборотнем и нападения кровяного морока сны, знаете ли, иногда случаются.

- Спасибо. Наконец-то нормальный человек.

- Но с учётом того, что браслет дал всплеск и Громов влетел сюда быстрее, чем я успел проснуться, сон может быть не просто сном.

- Я вас разлюбила.

- Я переживу.

Он проверил мой пульс, зрачки, браслет, задал несколько вопросов о сне, потом дал мне капли. Я понюхала и отодвинула.

- Нет.

- Да.

- Это как у него?

- Слабее.

- Оно пахнет землёй и смертью.

- Всё эффективное пахнет либо землёй, либо смертью, либо спиртом. Пейте.

Я посмотрела на Громова.

- Не смейте ничего говорить.

- Пей.

- Я сказала…

- Это не приказ. Совет.

- Ваши советы звучат одинаково с приказами.

- Привычка.

Я выпила. Гадость оказалась горькой, но не такой убийственной, как лекарство Громова. Савельев удовлетворённо кивнул, записал что-то, потом повернулся к Громову.

- А вы почему без повязочной проверки?

- У неё был приступ.

- У неё был сон. У вас серебряная рана. Садитесь.

- В её комнате?

- Мне всё равно, где. Хоть на люстре, если удержитесь.

Я неожиданно рассмеялась. Нервно, но уже не истерично. Громов бросил на меня короткий взгляд и, кажется, понял, что спорить сейчас действительно бессмысленно. Сел в кресло у окна. Савельев проверил его плечо прямо там, при мне. Я сначала хотела отвернуться, но не стала. Не из любопытства. Из упрямства. Если связь всё равно делает часть чужой боли моей, я хотя бы буду знать, как она выглядит.

Рана уже не дымилась. Но выглядела плохо. Чёрная кромка, красная воспалённая кожа, следы выжженного серебра. Савельев обработал её снова, Громов молчал. Только пальцы на подлокотнике сжались. Я заметила. Он заметил, что я заметила. И мы оба сделали вид, что ничего не произошло.

- Ночь будет весёлая, - сказал Савельев, заканчивая. - Рекомендую обоим спать. Да, я понимаю, что рекомендация фантастическая. Но попробуйте хотя бы лежать горизонтально и не умирать.

- Это можно внести в акт, - пробормотал Павел Игоревич из коридора.

Я чуть не подпрыгнула.

- Вы что здесь делаете?!

Он выглянул из-за Орлова с планшетом.

- Браслет подал тревогу. Я должен фиксировать инциденты.

- Даже ночью?

- Особенно ночью.

- Павел Игоревич, у вас личная жизнь есть?

Он задумался.

- После сегодняшнего дня уже не уверен.

Я махнула рукой.

- Внесите: гарант требует считать сновидения личной территорией и не оформлять их без согласия.

Он посмотрел на Инессу Марковну, которой здесь, к счастью, не было, потом на Орлова. Орлов устало сказал:

- Не вносите.

- Понял.

Когда все наконец ушли, Громов остался в кресле. Я сидела на кровати, Барсик вернулся к моим ногам, обиженный, но живой. В комнате было тихо, только за окном шумел ветер.

- Вы можете идти, - сказала я.

- Могу.

- И?

- Подожду, пока подействуют капли.

- Я не ребёнок.

- Знаю.

- Тогда почему?

- Потому что тебе сейчас страшно, а ты слишком гордая, чтобы попросить не уходить.

Я застыла.

- Вы нарываетесь.

- Да.

- На что?

- На правду.

- Какая пафосная фраза. Даже для вас.

- Зато короткая.

Я отвернулась. Хотела сказать, что мне не страшно. Что я просто злюсь. Что он опять лезет без разрешения. Но всё это было бы враньём, причём тем самым плохим, которое он чувствует раньше, чем я успеваю закончить предложение. Мне было страшно. Не так, как в момент нападения. Тише. Глубже. Страшно закрыть глаза. Страшно увидеть отца. Страшно не увидеть. Страшно, что фраза из сна окажется предупреждением. Страшно, что она окажется ловушкой. Страшно, что Громов уйдёт в соседнюю комнату, а связь под браслетом всё равно будет тянуться к нему, как к огню в тёмном доме.

- Останьтесь, - сказала я почти неслышно.

Он не ответил сразу. И не пошевелился.

- В кресле, - добавила я резко. - Не надо делать драматическое лицо. Просто до тех пор, пока я не усну. И не потому что мне страшно, а потому что капли могут вызвать реакцию, а вы связанный объект и обязаны контролировать состояние гаранта.

- Конечно.

- По протоколу.

- По протоколу.

- И не улыбайтесь.

- Не буду.

Он остался.

Сидел в кресле у окна, плечо в повязке, нож на столе, лицо в полумраке. Я легла на бок, повернувшись к нему спиной, потому что смотреть было слишком странно. Барсик улёгся у меня под коленями. Браслет на руке светился мягким белым светом. Через несколько минут я почувствовала, как капли начинают действовать: мысли стали медленнее, страх - мягче, комната - дальше. Но перед тем как провалиться в сон, я всё-таки услышала его голос.

- Лиза.

- Елизавета Андреевна, - пробормотала я сонно.

- Спи.

- Это приказ?

- Нет.

- Хорошо.

- Я здесь.

Я хотела ответить что-нибудь язвительное. Что-нибудь про связанный объект, медицинские рекомендации и нарушение правил ночного молчания. Но сон уже забирал меня, и сил хватило только на одно честное, почти неразборчивое:

- Знаю.

На этот раз мне ничего не снилось. Или снилось, но сон был тёмным и глубоким, как комната без дверей. В нём не было отца, детских рук, серебра и открытых книг. Только где-то далеко потрескивал огонь, дышал кот и сидело у окна чудовище, которому я пока не доверяла, но рядом с которым смогла уснуть.

А утром, конечно, всё стало ещё хуже. Потому что утро не принесло ясности, отдыха и разумных решений. Оно принесло запах кофе, голос Орлова в коридоре, Барсика на моей груди, тяжёлую голову после капель и Громова, который всё ещё сидел в кресле у окна.

Не спал.

Сидел.

Смотрел на дверь.

И держал в руке синюю книгу моего отца, открытую на последней странице, где вчера, клянусь, ничего не было.

Теперь там проступали слова.

Тонкие, тёмные, будто написанные чернилами, которые ждали именно этой ночи.

«Если Лиса связана с Громом, значит, первый замок уже открыт».

Глава 6. Первый замок

Я не сразу поняла, что смотрю на настоящие буквы. После такой ночи мозг вообще работал в режиме старого служебного компьютера: включился, зашумел, показал ошибку, предложил перезагрузиться и завис на заставке. Перед глазами сначала были не слова, а пятна, линии, сероватый утренний свет из окна, тяжёлая фигура Громова в кресле и синяя книга в его руках. Потом буквы собрались в фразу. Потом фраза ударила смыслом. И вот тогда я окончательно проснулась.

Если Лиса связана с Громом, значит, первый замок уже открыт.

Некоторые люди начинают утро с кофе. Некоторые - с зарядки. Кто-то проверяет новости, кто-то ругается с будильником, кто-то пять минут лежит и пытается вспомнить, зачем вообще нужно вставать. Моё утро началось с послания от исчезнувшего отца, которое проступило в старой книге после ночи с магической привязкой к бывшему заключённому альфе. Честно говоря, кофе после такого уже не нужен. Организм сам вырабатывает столько ужаса, что можно бодрствовать неделю, просто читая одну и ту же строчку.