Возможно.

Не думайте.

Поздно.

Я не повезу вас домой!

Уверена?

Абсолютно!

Печать на стойке вспыхнула. В груди снова кольнуло. Я стиснула зубы. Громов перестал улыбаться.

Хватит спорить с контуром.

Я не спорю с контуром! Я спорю с вами!

Ему всё равно.

А мне нет!

Лиза.

Что?!

Он протянул руку. Медленно. Ладонью вверх. Не хватая. Не требуя. Не приказывая. Просто протянул. И это почему-то выбило меня сильнее, чем если бы он рявкнул. Потому что в моей голове он уже был чудовищем. Зверем из клетки. Альфой с красным уровнем риска. Мужчиной, который ломает рёбра и говорит про ошейники так, будто пробовал на вкус чужую свободу. А он стоял передо мной с открытой ладонью и ждал. Не приближался. Не давил. Ждал, пока я сама решу.

Ненавижу такие моменты. В них сложнее злиться.

Если я подойду, - сказала я медленно, - вы ничего не сделаете.

Сделаю.

Я замерла.

Что?

Коснуcь твоей руки. Как сказали.

И всё?

И всё.

Не зарычите?

Постараюсь.

Это плохой ответ.

Честный.

Я посмотрела на Инессу Марковну.

Он точно не кусается?

Громов тихо сказал:

Кусаюсь.

Я ткнула в него пальцем:

Вам слово не давали.

Инесса Марковна, кажется, едва заметно улыбнулась. Или мне показалось.

Елизавета, решение за вами. Но чем дольше мы ждём, тем сильнее будет реакция.

Конечно. Вселенная всегда так делает. Сначала подсовывает тебе выбор между плохим и ужасным, а потом ещё ставит таймер.

Я медленно встала. Орлов придержал меня за локоть.

Осторожно.

Спасибо.

Не делайте резких движений.

Я уже поняла. Сегодня вообще день нерезких движений.

Я сделала шаг к Громову. Боль в груди ослабла. Ещё шаг. Ещё. Каждый сантиметр казался странным. Не страшным даже - неправильным. Словно я двигалась не к человеку, а к чему-то, что давно ждало меня в тёмном углу мира, и теперь весь этот мир затаил дыхание.

Громов стоял неподвижно. Близко. Слишком близко. Я оказалась перед ним и вдруг поняла, что едва достаю ему до плеча. В отчётах надо было писать не «альфа», а «шкаф с тяжёлым характером».

Ну? - сказала я, потому что молчать стало невозможно.

Что «ну»?

Стабилизируйте уже.

Он посмотрел на мою руку.

Ты дрожишь.

От восторга.

Конечно.

Не комментируйте.

Пытаюсь.

Плохо.

Знаю.

Я протянула ему руку. Раненую. Капля крови уже подсохла, оставив красный след на подушечке пальца. Громов не схватил. Он коснулся осторожно. Кончиками пальцев. И мир провалился в тишину.

Не исчез. Не погас. Просто всё лишнее отступило. Сирена. Голоса. Красный свет. Дыхание охраны. Гул вентиляции. Мои собственные мысли, обычно носящиеся в голове как стая испуганных куриц. Осталось только тепло его пальцев. И удар сердца. Не моего. Или моего тоже.

Я резко вдохнула. Громов сжал мою руку чуть крепче, но всё ещё осторожно. Его ладонь была горячей, сухой, шершавой от старых мозолей. Большая настолько, что моя рука почти исчезла в ней. Боль в груди исчезла мгновенно. Словно её выключили.

Печать на стойке вспыхнула ярко-красным и погасла. На панели появилась новая строка: «Контур стабилизирован. Гарант подтверждён. Дистанция связи: активна». А ниже, после короткой паузы: «Срок первичного решения: 7 дней».

Я уставилась на цифру. Семь. Семь дней. Семь дней чего?

Громов тоже посмотрел на панель. Его лицо стало мрачным.

Нет, - сказала я.

Никто не ответил.

Нет-нет-нет. Что значит семь дней?

Юрист тихо прочистил горло.

Минимальный срок проверки первичной связи до безопасного снятия или подтверждения.

То есть?..

Он сглотнул.

В течение семи дней вы и Роман Громов должны находиться в пределах допустимой дистанции.

Какой дистанции?

Первично - не более двадцати метров. После адаптации, возможно, больше.

Я медленно повернулась к Громову. Он всё ещё держал мою руку. Я выдернула её. Не резко. Я уже научилась.

Поздравляю, - сказала я ему. - Кажется, вы испортили мне неделю.

Он посмотрел на меня сверху вниз. И впервые улыбнулся по-настоящему. Медленно. Темно. Совершенно не к месту.

Ошибаешься, Лиза.

Да неужели?

Я, похоже, испортил тебе не только неделю.

Сзади кто-то выругался. Инесса Марковна сказала:

Роман.

Но я уже смотрела только на него. На огромного альфу из клетки. На мужчину, которого сегодня утром не было в моей жизни. На проблему с серыми глазами, горячей ладонью и семью днями, которые теперь висели между нами как приговор.

Ещё раз назовёте меня Лизой таким тоном, - сказала я, - и я подам жалобу.

На что?

На всё.

В Бюро любят жалобы?

Обожают. Особенно если к ним приложить три экземпляра моей истерики.

Он наклонился чуть ниже. Совсем немного. Но воздух между нами снова стал горячим и тесным.

Тогда пиши, малышка.

Я застыла. Орлов тихо сказал:

О нет.

И он был прав. О нет. Потому что если этот огромный бородатый кошмар думал, что после одной древней печати, одного случайного пореза и одного слова «пара» может называть меня малышкой, то его ждало разочарование. Большое. Шумное. С бюрократическими последствиями.

Я подняла голову и улыбнулась. Не мило. Не нежно. А так, как улыбаются женщины, у которых только что отняли спокойную жизнь, но забыли отнять язык.

Послушайте, Роман Владимирович, - сказала я сладко. - Малышка у вас, возможно, в личном деле написана. А мне двадцать четыре, у меня стаж в Бюро, просроченная квартплата, нервный кот и очень плохой характер. Поэтому следующие семь дней вы будете называть меня Елизавета Андреевна.

Громов смотрел на меня. Потом на его лице снова появилась эта невозможная улыбка.

Как скажешь, малышка.

И вот тогда я окончательно поняла: сегодня утром Маргарита Павловна отправила меня не в специзолятор. Она отправила меня в ад. Просто у ада оказались серые глаза, чёрная борода и временное освобождение под мою личную ответственность.

Глава 2. Не смотреть в глаза

Если когда-нибудь в Бюро магического надзора решат ввести новую форму дисциплинарного взыскания, я готова предложить им прекрасный вариант: оставить сотрудника наедине с последствиями его же случайной капли крови. Без премии, без объяснений, без права позвонить маме и сказать, что сегодня она, кажется, была права, когда советовала мне идти работать в библиотеку. Потому что в библиотеке максимум на тебя падает книжная полка. Полка, конечно, тоже неприятно, но она хотя бы не смотрит на тебя серыми глазами, не пахнет лесом после дождя и не становится твоим «сопровождаемым объектом» на ближайшие семь дней.

Я стояла в секторе тринадцать, всё ещё чувствуя на коже тепло пальцев Романа Громова, и пыталась сделать вид, что у меня не дрожат колени. Получалось плохо. Очень плохо. Настолько плохо, что даже Орлов, который видел перед собой, судя по лицу, людей в куда более жалком состоянии, смотрел на меня с выражением профессиональной осторожности: как на гранату, у которой уже вынули чеку, но она почему-то ещё спорит о трудовом законодательстве. Красный свет тревоги продолжал бить по стенам, но сирена наконец стихла, сменившись глухими короткими сигналами где-то в коридоре. От этого стало не спокойнее, а хуже. Пока сирена выла, можно было делать вид, что вокруг чрезвычайная ситуация и никто не ждёт от тебя разумного поведения. Когда она замолчала, разумное поведение снова стало бы уместным. А мне его взять было негде.

Громов стоял в двух шагах от меня и, к моему раздражению, выглядел так, будто именно он здесь единственный не собирается падать в обморок, ругаться с начальством, требовать адвоката, чай, плед и моральную компенсацию. На нём всё ещё была тёмная тюремная форма, браслет подавления на запястье тускло мерцал, волосы чуть взъерошены, на лице та самая непереносимая каменная собранность, от которой хотелось одновременно отойти подальше и швырнуть в него чем-нибудь канцелярским. Если бы не открытая камера за его спиной, не охрана с оружием и не древняя печать, которая решила превратить мой рабочий день в брачный цирк с элементами уголовного права, можно было бы подумать, что это не он три года просидел в изоляторе, а все остальные только что пришли к нему на неудобный приём.