Но реестр исчез.

Отец ушёл.

Дверь открылась моим именем.

И впервые с момента, когда меня закрыли в камере с огромным бородатым альфой, я почувствовала не то чтобы спокойствие, нет. До спокойствия было как до нормальной работы Бюро - теоретически возможно, практически не видно. Но я почувствовала, что чужой сценарий дал трещину.

Мертин хотел записать.

Отец хотел спрятать.

Бюро хотело контролировать.

Громов хотел защищать.

А я выбрала уничтожить список.

Сама.

И когда машина тронулась, а город поплыл за окном мокрыми серыми полосами, я вдруг поняла, что семнадцать минут действительно оказались целой жизнью.

Просто не той, которую у меня пытались украсть.

А той, которую я начала возвращать.

Глава 13. Золотой ключ

Дом стаи встретил нас так, будто мы отсутствовали не час, а целую эпоху, за которую все присутствующие успели мысленно похоронить нас по отдельности, вместе, с почестями, без почестей, с последующим скандалом, с обязательным медицинским заключением и, возможно, с юридическим приложением Павла Игоревича на двадцать семь страниц. Я поняла это ещё до того, как машина остановилась у ворот. В окнах горел свет, у крыльца стояли двое из людей дома, Марта вышла на порог в той же тёмной кофте, но теперь с лицом не просто женщины, которая собирается накормить, а женщины, которая сначала выяснит, кого именно надо ударить половником за наше состояние. Савельев стоял рядом с ней, и его медицинский чемоданчик выглядел почти одушевлённым. Кажется, чемоданчик тоже нас осуждал.

Барсик сидел на подоконнике гостиной. Серый, круглый, важный. За стеклом его морда казалась особенно строгой. Я вдруг почувствовала почти детское облегчение от того, что он здесь. Что он живой, тёплый, наглый, совершенно не понимающий слова «архив», зато прекрасно понимающий слова «миска», «подвинься» и «это моё место». После последнего сектора, после отца, после золотых нитей настоящих связей, исчезающих в темноту, после того, как я добровольно отказалась знать то, что могло бы объяснить слишком многое, вид моего кота оказался не просто бытовой деталью. Он был доказательством, что мир ещё держится на чём-то, кроме крови, памяти, зверя и старых мужчин, которые оставляют детям инструкции посреди катастрофы.

Громов вышел из машины первым. На этот раз уже не так быстро. Я заметила. Конечно, заметила. Его движение было почти тем же: собранное, широкое, уверенное, но в нём появилась микроскопическая задержка, будто тело на долю секунды спросило: «Ты серьёзно?» - а он, разумеется, ответил телу что-то грубое и пошёл дальше. Рана снова болела. Я чувствовала это через связь как глухую тяжёлую волну под рёбрами. Не свою, но уже и не совсем чужую. Очень неприятный вид близости. Особенно когда человек, от которого она идёт, делает вид, что всё в порядке с таким упорством, что хочется применить к нему физическое воспитание. Желательно руками Марты, потому что у меня правая всё ещё была перевязана.

- Я сама, - сказала я заранее, когда он обошёл машину к моей двери.

Он остановился у ручки, посмотрел на меня через стекло и всё-таки открыл.

- Я слышал.

- И всё равно открыли.

- Да.

- Почему?

- Потому что ты сама выйдешь. А дверь - нет.

Я открыла рот. Закрыла. Вот что делать с человеком, который спорит так спокойно, будто у него есть лицензия на раздражение? Выходить из машины пришлось с достоинством, что оказалось сложно, потому что ноги после последнего сектора до сих пор принадлежали мне как-то условно. Не предательски, нет, просто с сомнением. Они уже дважды за сутки пережили подземные ходы, архив, бегство, почти обморок, разговор с мёртвым отцом и уничтожение реестра настоящих связей. Вполне можно было понять их желание подать жалобу.

Я ступила на мокрый двор, и воздух дома ударил в лицо смесью дыма, сырости, трав и чего-то мясного с кухни. Желудок внезапно напомнил, что героические решения, отказ от власти над чужими судьбами и прощание с умершим отцом не отменяют потребности в еде. Прекрасно. Организм, как всегда, выбирал самые неудобные моменты для практичности.

- Живые? - спросила Марта с крыльца.

- Это стало вашим любимым приветствием, - сказала я.

- Удобное. Сразу к сути.

- Формально живые.

- Формально - к Павлу, - сказала Марта. - Ко мне - по-человечески.

Павел Игоревич, выходивший из другой машины с золотым ключом в руках, поднял голову.

- Я готов подтвердить формальный статус живых лиц, если потребуется.

- Павел, - сказала Марта.

- Да?

- Молчи и иди пить чай.

- Хорошо.

Он послушался так быстро, что я даже не успела насладиться. Впрочем, после того как человек за последние сутки юридически спорил с архивом, пересматривал статус украденного звериного следа, держал золотой ключ к доказательствам и, кажется, уже начал понимать, куда его вставить, ему можно было простить временную покорность перед Мартой. Перед Мартой вообще многое можно было простить. Кроме отказа есть.

Орлов вышел из машины и сразу оглядел двор, ворота, окна, крышу, людей у стены. Он всё ещё держался за грудь чуть осторожнее, чем до удара архивной нити, но лицо было собранным. Лука тащил сумку с инструментами и выглядел так, будто после этой вылазки окончательно решил: если выживет, будет жить в подвале, но уже добровольно. Громов стоял рядом со мной, не касаясь, но достаточно близко, чтобы браслет светился спокойно. Бело-золотой свет давно погас, оставив ровную белизну и серую линию, в которой иногда, если посмотреть под углом, будто вспыхивала тёплая искра. След третьего замка. След выбора. След того, что мы уничтожили то, что могли использовать.

На крыльцо мы поднялись почти одновременно. Барсик уже ждал внутри у двери. Как он успел слезть с подоконника и переместиться к входу, оставалось загадкой. Но, с другой стороны, коты вообще редко подчиняются человеческой логике, а мой теперь ещё и, кажется, участвовал в стайной дипломатии.

Он подошёл ко мне, обнюхал ботинки, край джинсов, повязку на руке, потом поднял морду и посмотрел в глаза.

- Я знаю, - сказала я. - Отчёт задержан. Обстоятельства непреодолимой силы.

Барсик мявкнул.

- Да, опять архив.

Он мявкнул громче.

- Нет, я не принесла тебе ничего из архива. Во-первых, там всё ужасное. Во-вторых, ты бы всё равно не оценил.

Громов тихо произнёс:

- Он спрашивает, вернулась ли ты целиком.

Я медленно повернулась к нему.

- Не начинайте.

- Не начинаю.

- Мой кот не задаёт экзистенциальных вопросов.

Барсик в этот момент ткнулся лбом в мою ногу. Осторожно. Без укуса, без демонстративного оскорбления, без привычного «ты моя мебель, но плохая». И у меня вдруг защипало глаза. Очень некстати. Нельзя плакать на пороге старого дома стаи после того, как ты не плакала в последнем секторе, когда отец сказал, что мёртв. Или можно? Кто вообще теперь устанавливает правила? Бюро? Контур? Марта? Барсик? Наверное, Барсик. Он хотя бы честен в своей тирании.

- Вернулась, - сказала я коту тихо. - Не знаю, целиком ли. Но вернулась.

Громов ничего не сказал. Спасибо ему за это.

В гостиной нас уже ждали. Дом снова стал штабом, только теперь в нём было меньше нервной суеты и больше тяжёлого, взрослого понимания: мы вернулись не с ответом, который всё заканчивает, а с ответом, который открывает новую войну. На столе стояли кружки, чайник, хлеб, какая-то горячая еда под полотенцем, миски, документы, планшет Павла, инструменты Луки и медицинский набор Савельева. Синяя книга отца лежала рядом с камином, закрытая. Я на секунду задержала на ней взгляд. Там, на последней странице, были строки, которые привели нас к двери. Буква Л. Золото. Выбор. И теперь книга молчала. Не знаю, радовало меня это или пугало.

- Сначала осмотр, - сказал Савельев.

- Сначала ключ, - сказал Павел Игоревич, прижимая золотой ключ к груди.